Есть разные версии истории о спасении девы. Вы взбираетесь по плющу в её башню, и она спускается вслед за вами – и никто из вас не оглядывается. Вы держите её за руку посреди разыгравшегося шторма. Вы покидаете тонущий город за миг до того, как он опускается в пучину морскую. Вы целуете её, и она пробуждается. Вы находите лошадь, карету, корабль, а иногда – просто люк в полу.

Но версии, где вы теряете её – самые древние. Те, где вы падаете, тонете, выпускаете её руку. Где вы целуете её, но она остаётся холодной и недвижимой, будто каменная. Нет ни лошадей, ни карет, ни кораблей, на которых можно сбежать. Нет люка в полу.

Ночное небо было угольно-серым, беззвёздным, затянутым облаками. Престон повесил трубку и вышел из будки вслед за Эффи, чувствуя, как внутри разливается тягучее чувство страха. Он не был столь наивен, чтобы верить, будто Эффи ничего не услышала из слов своей матери.

Он всё-таки сумел выудить у неё номер врача. Под конец разговора язык у неё уже слегка заплетался – она была пьяна, но какая разница? Престон напивался не раз и знал, что честность лежит на дне третьего бокала. И он был также не столь наивен, чтобы надеяться, что она на самом деле не хотела сказать того, что говорила.

«Но твоя любовь к ней ещё не значит, что ты сможешь спасти её».

Престон кое-как закончил, запинаясь, разговор, тихим, полным ярости голосом. Если мать Эффи и заметила его гнев, то ничего не сказала. Может быть, со стороны и не было заметно. Но что ещё ему оставалось делать? Наорать на неё? Бросить трубку в яростном протесте?

Может, и так. Престон посмотрел на Эффи, которая всё стояла на улице – губы у неё уже посинели. Хотелось доказать ей, что это всё неправда. Что он ни за что в это не поверит. Но когда он попытался заговорить, слова не пошли.

У него вдруг расплылось в глазах, как от слёз, хотя никаких слёз не было. Он мельком подумал, что, может, всё-таки ему нужны очки. Но это просто подводный мир вытеснял реальный, вокруг вздымались мраморные стены, статуи выстраивались в нишах. В этом мире Эффи была в безопасности. В единственном…

«Я всё испортил», – подумал Престон. Когда стекло гроба Аньюрина лопнуло под его кулаками, он понял, что всё сломалось. Если даже полиция его не найдёт, всё равно придётся объясняться с мастером Госсе. Если мастер Госсе решит, что это уже слишком, Престона отчислят, арестуют, может, даже депортируют, оторвут от Эффи и вышвырнут за непроницаемую границу.

Но он боялся не только этих земных, смертных последствий. Пусть легенды о Спящих оказались неправдой, но они были настоящими – в том смысле, который только и имел значение. Это была магия, которая защищала реальный мир. Люди нуждались в них не меньше, чем Эффи когда-то – в своём Короле фейри. Он уничтожил всё это в погоне за истиной, в попытке унять собственное отчаяние, заглушить собственные страхи.

«Эгоист, – прошептал голос в его голове. – Ты её не заслуживаешь. Лучше бы тебе держаться подальше от неё».

Престон зажмурился и снова открыл глаза. Мир грёз исчез. Перед ним вновь стояла Эффи: худая, дрожащая, хрупкая-хрупкая.

Он с трудом сглотнул ком в горле.

– Ты не обуза, – наконец слабо произнёс он.

Эффи не ответила. Глаза у неё были пустые. Престон слышал, как у неё стучат зубы.

– Иди внутрь, мороз же. – Престон быстро потёр её плечи, чтобы создать хотя бы иллюзию тепла. – Я скоро приду.

Эффи ничего не ответила, но сразу пошла к зданию. Престон проследил за ней взглядом, пока она не зашла в дверь. Потом вздохнул – белое облачко в зимнем воздухе, – чувствуя хоть какое-то облегчение.

Облегчение, что она хотя бы сейчас в безопасности. И что теперь у него есть хотя бы пара минут на себя.

Он чувствовал себя больным, его едва не выворачивало. Будничная жестокость матери Эффи заразила его, будто лихорадка. И была в нём некая маленькая позорная часть – та самая часть, которая проявилась в ночь Зимнего бала, чистая ярость, желающая матери Эффи физического вреда.

Престон прислонился к стене здания и дрожащими руками достал сигарету из кармана. Закурил, втянул дым. Ну, хотя бы желудок успокоился.

Потом попытался усилием воли заставить себя придумать какой-то план, но это было всё равно что заводить замёрзший двигатель. Мысли не слушались. Они метались и скакали. У него был номер врача, торопливо нацарапанный ручкой на ладони. Сегодня было уже слишком поздно звонить, но завтра можно будет заняться этим с самого утра. Он проверил: у Эффи ещё оставалось достаточно таблеток на эту ночь.

Воспоминание о её статуе всё возвращалось к Престону – её выбеленное временем, попорченное водой, покрытое водорослями лицо. Доказательство того, что даже камень медленно разрушается. Угроза Эффи была так велика, что проникла даже в его сны. Страх был так реален, что даже тщательно выстроенная грёза не могла справиться с ним. Он сделал всё своими руками: разбил гроб Аньюрина, а с ним – волшебное убежище. С тем же успехом мог бы лично утопить великий город Ис.

Престон вслушался в колокольный звон. Он стал тише, будто издалека, но всё ещё узнавался безошибочно. И теперь он каким-то странным образом успокаивал Престона.

Он докурил сигарету, затушил её и вошёл.

Лото стоял в коридоре, скрестив руки и опустив взгляд. Услышав, что Престон вошёл, он отлепился от стены и спросил, сверкая тёмными глазами:

– Ты как, друг?

– Нормально, – безнадёжно плохо соврал Престон. – Где Эффи?

– Зашла пару минут назад. Пошла в спальню, наверное.

Престон кивнул. Он слишком устал, чтобы говорить, так что просто оставил Лото у двери и пошёл по коридору к спальне Эффи. Но остановился у двери на кухню.

Рия и Мэйзи до сих пор сидели у плиты. Мэйзи обнимала Рию, которая спрятала лицо у неё на плече. Мэйзи что-то тихонько говорила – Престон не разбирал. Утешала. А Рия только хныкала в ответ.

Они не заметили его, а Престон не стал привлекать их внимание. Он чувствовал, будто вмешался в личный момент, особенно когда Мэйзи склонилась и обхватила лицо Рии ладонями. Она что-то успокаивающе шептала, и у Престона ком встал в горле.

Для них всё это тоже было чересчур. И это была его вина – он позволил ситуации зайти так далеко. Чувствуя, как горят от стыда щёки, он отвернулся и пошёл дальше по коридору.

Дверь в комнату Эффи была слегка приоткрыта. Престон шагнул внутрь, ожидая, что она комочком свернулась на кровати, а может, сидит за столом с книгой Антонии Ардор, но её там не было. Комната оказалась пуста.

Престон слишком удивился, чтобы тут же встревожиться. Лото видел, как она входила. Она была где-то здесь – его тело, отсоединившись от тела, вынесло его обратно по коридору в кухню. Рия и Мэйзи тихонько беседовали, а когда увидели его в дверях, повернулись к нему. Щёки Рии блестели от слёз.

– Куда делась Эффи? – спросил Престон. Голос у него был напряжённее, чем ему бы того хотелось.

Рия непонимающе моргнула:

– Не у себя?

– Нет.

– Тогда в ванной, наверное, – сказала Мэйзи. В кои-то веки она не закатила глаза и не фыркнула.

«Точно». Престон развернулся, до сих пор ощущая себя несколько бестелесным, каким-то застывшим. Подошёл к двери ванной и взялся за ручку.

Заперто.

Он ещё подёргал ручку, затем громко постучал.

– Эффи? Эффи?

Ответа не было.

Паника ещё только подступала, но всё быстрее и быстрее. Мыслей не было никаких, лишь адреналиновая тряска от страха. Престон с силой подёргал ручку, она не поддалась, и он всем телом бросился на дверь, так ударив плечом, что чуть петли не вылетели.

Боли не было. Он бросался снова и снова, и от этого грохота в коридор выбежали Лото, Мэйзи и Рия. Они что-то говорили, но слова водой текли мимо Престона, не просачиваясь в голову.

Наконец дерево хрустнуло, дверь открылась.

Престон хватал фрагменты открывшейся перед ним сцены: волосы Эффи, расплескавшиеся по плитке. Пальцы, всё ещё слабо сжимающие пустую бутылочку из-под таблеток. Лицо, с которого сбежали все краски, закрытые глаза, неподвижные ресницы.

Но спящей она не выглядела – не было в ней покоя.

Престон упал на колени. Позвал Рию, поднимая холодное тело Эффи на руки. Он не слышал даже сам себя и едва заметил испуганный возглас Рии, вошедшей в комнату. Лото тоже бормотал что-то, запинаясь, тем же паническим, полным страха голосом, но эти звуки не проникали в разум Престона.

Выдержки, чтобы броситься к телефону, хватило только Мэйзи.

Следующий час пролетел вспышками, одна сцена вдруг сменяла другую. Словно в кино с повреждённой плёнкой, всё размывалось и скакало. Сине-красные вспышки скорой пятнали фасад общежития, погружая комнату в неоновый свет. Громкие резкие шаги медиков, входящих в ванную, заполняющих её. Один опустился на колени и отнял у Престона Эффи. Затем её тело исчезло, медики загородили её, видны были лишь чёткие, до ужаса отстранённые движения, призванные заставить её сердце биться.

Рию, Мэйзи и Лото тем же бесстрастным образом выставили из ванной. В коридоре воздвигся полицейский с блокнотом и принялся снимать показания. Рия всхлипывала; Лото согнулся пополам, уперевшись руками в колени, будто его тошнило. Даже Мэйзи выглядела больной, пока объясняла, что случилось.

Тут Престона подняли на ноги два медика. Они насели на него с вопросами: сколько она приняла, когда, как, и эти вопросы нервировали его своей отстранённостью. Будто эти медики имели дело с механизмом, а не с человеком, и просто пытались починить вышедшую из строя деталь.

Только одно они не спросили: почему. Престон был признателен им за это, потому что не смог бы дать ответ. Не то чтобы он не знал, по правде говоря; дело в том, что причин было бы слишком много, и медики завязли бы в этом на много часов. Дело в том, что Престон знал величайший страх Эффи: быть признанной сумасшедшей, оказаться в смирительной рубашке, в комнате без окон и с мягкими стенами, запертой и забытой. Так что Престон уже пытался придумать некое альтернативное объяснение.

Если получится убедить весь остальной мир в том, что это просто случайность, может, и себя получится тоже.

Ослепительно-белая стерильность больницы казалась почти угрожающей. Эффи увезли на каталке в двойные двери, Престон сунулся было за ней, но медик поймал его за плечо и показал на комнату ожидания.

– Доктор выйдет и всё расскажет, – сказал он.

Престон сел. Он почти ничего не замечал, кроме собственного дыхания. Если он на миг выпускал мысли из-под контроля, они становились невыносимыми. «Ты бросил её одну. Ты не дал ей того, в чём она нуждалась. Ты виноват».

– Престон Элори?

– Да?

Терапевт в белом халате стоял над ним с планшетом. У него были зачёсанные назад седые волосы, но в остальном он был удивительно молод на вид, ни пигментных пятен, ни морщин вокруг глаз. Во взгляде читался легчайший намёк на сочувствие. А может, это была жалость.

– Я доктор Куинбёрн. Я лечащий врач миз Сэйр.

Престон сглотнул и спросил хриплым голосом:

– Она поправится?

– Время покажет. Мы не смогли разбудить её, она сейчас в состоянии полукомы.

«Полукома».

– Она спит?

– Это больше, чем сон, – ответил доктор Куинбёрн. – Но полагаю, можно сказать, что она глубоко спит, и на данный момент мы не можем её разбудить.

– Но… – начал Престон, сглотнул ещё раз: в горле стоял ком, – …вы сможете, да?

– Мы сделаем всё возможное, – ответил Куинбёрн. – К сожалению, это одна из тех ситуаций, когда большая часть работы остаётся самому пациенту. Мы надеемся на то, что в этой полукоме её организм восстановит свои функции и она наберётся достаточно сил, чтобы проснуться.

Престон какое-то время просто молча смотрел на врача. Этот человек по возрасту годился ему в отцы – может, был ровесником его папы. У него были добрые глаза светло-карего цвета, как у самого Престона. Даже имя у него было какое-то аргантийское.

– Для вас лучше всего не терять надежду, – сказал доктор, поняв, что ответа от Престона не дождётся. – Она молода. Во всех остальных аспектах здорова. Просто нужно время. – Он умолк и окинул Престона внимательным взглядом, коснувшимся сцепленных рук на коленях: – Вы поранились? Дайте-ка осмотрю.

Престон машинально прижал руки к груди. Костяшки были покрыты мелкими порезами, которые он даже не заметил. «Когда разбил гроб Аньюрина», – смутно вспомнил он. Ему было почти стыдно за них. Жалкое зрелище. Он заслуживал большего наказания за то, что натворил.

– Да ничего. Всё нормально.

Доктор Куинбёрн не отступался:

– Уверены?

Престон кинул. В глазах всё плыло, но плакать не тянуло.

– Можно к ней?

Куинбёрн сочувственно склонил голову.

– Да, сынок. Конечно. Но тебе следует позвонить её родителям. Нельзя, чтобы ты разбирался с этим один. На сестринском посту есть телефон.

Эффи лежала на груде подушек в полусидячей позе, слишком неловкой и искусственной, чтобы выглядеть мирно. Не помогало и то, что её неподвижное тело оплетали провода, один – к капельнице в её руке, другой – к кислородным канюлям в носу. Престон узнал оба провода – почти всё оборудование узнал, – потому что видел всё это, когда навещал отца в больнице после несчастного случая. Едкий запах чистящего средства, тихий, но назойливый писк аппаратов, мятая больничная рубашка, а больше всего – полная, всепоглощающая неподвижность, будто комната замёрзла в слое нетающего льда.

Престон приблизился, чувствуя, как сердце колотится, будто пульсирует синяк. Сел в стул около кровати, вплотную, чтобы легко мог коснуться её – если бы осмелился. Кончики её пальцев, за исключением отсутствующего безымянного на левой руке, были голубые, будто отмороженные. Губы запеклись и побелели.

Престон пытался вспомнить, когда в последний раз целовал их; он даже коснулся пальцем собственных губ, будто одним прикосновением мог оживить память. Но все воспоминания были смутные, нечёткие, неотличимые от вымышленных, прямо как память об отце. Когда он в последний раз проиграл ему в шахматы? Когда в последний раз видел, как отец курит трубку с утренней газетой? Когда отец в последний раз показывал ему кроликов на лужайке?

Престон уткнулся головой в ладони. Писк аппаратов усилился, и он уже ничего больше не слышал. Даже колокола.

Он и не думал считать, сколько времени провёл вот так, согнувшись на стуле. Часы залило водой, стрелки не крутились уже много недель. На стене часов не было. Даже закрывая глаза, Престон видел белые огни, прожигающие веки, а каждый выдох царапал горло. Всё это было чересчур – слишком много, слишком близко, и голую реальность было слишком больно терпеть.

Эффи дышала, едва-едва. Грудь слабо вздымалась и опускалась. Это состояние было глубже сна, крепче грёз.

Наверное, так прошло несколько часов, потому что в следующий раз Престон поднял голову, когда в дверь постучали. Он сощурился, попытался заглянуть в окошко, но матовое стекло показывало только силуэт. Дверь всё равно открылась.

Там стояла она – хрупкая, с серебряными волосами. На ней было скромное серое пальто, лицо пряталось за беретом, который, впрочем, не мешал узнать её – по крайней мере, Престону. Она сняла берет.

– Простите, – прошептал Престон. – Я не знал, кому ещё позвонить.

– Не извиняйся, – ответила Ангарад.

Она шагнула к нему, Престон вдруг застыл на стуле. Как часто случалось в последнее время, слова изменили ему. Он просто сидел, а Ангарад обняла его за плечи и погладила по голове, будто он снова стал маленьким мальчиком.