Преодолев склон, они оказались на просторной равнине. Ветер здесь крепчал и нетерпеливо толкал в спину, подгоняя Сауле и мальчишек в сторону Ратты. Путь к ней лежал через стада овец, щипавших жухлую поросль. Пастушки вместе с пестрыми собаками гоняли животных так, что воздух дрожал от детского смеха вперемежку с блеянием и лаем.

– Эй! – крикнул Даня, и ветер подхватил звук, эхом разнося по округе. Услышав его, пастушки стали радостно размахивать руками. Даня ответил им с тройным усердием. Не удержавшись, Сауле присоединилась к нему.

Только подойдя поближе, получилось расслышать, что скандировала малышня, указывая в их сторону. «Кшанка». Первое, что сказала Варма, когда обнаружила Сауле.

– Это они тебе, – фыркнул Ромчик.

– Сама знаю.

Побросав дела, мальчики обступили их, держа прутики наперевес. Самый высокий едва ли был Ромчику по плечо, но себе они, должно быть, казались грозными воинами на страже овец.

– Кшанка, где коня потеряла?

– Высоченный какой, гляди! А кудри!

– Рубаха краснючая!

– Кшанка-рыбачка на рыбе скачет!

– Дубина, это не рыбаки. Рыбаки в море дотемна.

Все до одного белобрысые и лохматые, они старались переплюнуть друг друга в колкостях. Тот, что посмелее, вышел вперед.

– Откуда пожаловали?

Даня покачал головой.

– С грубиянами не разговариваем. – Он сделал вид, что собирается идти в сторону города.

– Да кто грубит, това? Она же и правда кшанка.

Командирские замашки тут же исчезли, и мальчик снова стал просто мальчиком. Босоногим и увешанным нитями бус поверх великоватой рубахи. А еще очень похожим на Андрюху. С младшим братом Сауле даже не попрощалась: он рано умчал в школу. Стало грустно, и она одернула себя: в эту степь углубляться не надо.

– Мы, может, не знаем, кто такие кшаны.

– Ну так ты морду ее видел? – бесхитростно спросил мальчик, ткнув пальцем в Сауле. Она смутилась лишь на долю секунды.

В памяти всплыла сценка: первый класс, второй день учебы, трое одноклассников, окруживших ее парту на переменке. Тогда Сауле впервые столкнулась с гаденькими шуточками про разрез глаз и вопросами, ест ли она собак на обед (семилетки не слишком различали казахов и корейцев). Про собак было не очень понятно, но все равно обидно до ужаса. Весь класс затих, ожидая развязки: три хулигана против пухлой девочки с бантами. Сауле тогда не успела освоиться и вела себя примерно, да и строгий разговор с матерью еще был свеж в памяти. Инаят выдала дочери более чем подробный список инструкций: не вертеться, не болтать с соседом по парте во время урока, не повышать голос, не расстегивать верхнюю пуговицу блузки (да, даже если чешется или жарко) – продолжать можно до бесконечности. Так что Сауле, дабы ненароком не нарушить какой-нибудь из запретов, на перемене просто сидела и разглядывала портреты суровых дядек над доской. Когда одноклассники поняли, что слов недостаточно, чтобы довести ее, в ход пошло дерганье за косички.

Откуда в маленьких мальчиках берется это желание посягнуть на чужие волосы, Сауле гадала до сих пор.

Но тогда настолько фундаментальными вопросами задаваться времени не было. От таскания за и без того тугие косы на глазах выступили слезы. Расплакаться перед всем классом – смерти подобно, а Сауле только-только получила на день рождения сенсорный телефон с невообразимым количеством игр (девять штук!) и не собиралась умирать, пока не пройдет каждую. На идеальный результат. Именно жажда жизни вела ее руки, когда те поудобней перехватили учебник и обрушили всю тяжесть знаний прямо на голову одного из обидчиков.

– Получай! – со всей яростью, доступной первоклашке, крикнула Сауле.

– А-а-а! – закричал хулиган, держась за разбитый нос.

«Наша школа!» – могли бы воскликнуть Гайдар и Олеша со стены, если б не были просто черно-белыми портретами. И были бы правы. Папа каждую ночь читал Сауле про пионеров и юных бунтарей. Он же перед первым сентября дал дочери один, но полезный совет:

– Разбирайся с обидчиками на их языке. Если что, с мамой я все улажу.

В данном случае языком был «Русский». С обложкой и в твердом переплете.

Правда, папа зря беспокоился. Вызванная учительницей мать не стала оправдываться перед родителями отлупленного хулигана, а посоветовала лучше воспитывать сына. После ужина Сауле получила шоколадную медаль. Это было за год до первой награды по легкой атлетике и за много лет до того, как Сауле осознала, каково было Инаят, казахской студентке, в Москве девяностых.

Потом Сауле, конечно, научилась решать конфликты без помощи учебников (и кулаков), а воспоминания о той самой медали, пусть и шоколадной, придавали сил до сих пор.

Поэтому, когда пастушок показал пальцем, характерно прищурив глаза, она смутилась лишь на долю секунды.

Но и этого хватило, чтобы Даня резким окриком заставил мальчика замолчать:

– Тебя как родители воспитали?!

– Да что такого-то, – всплеснул руками пастушок. – Кшана любой узнает. Они в степи живут, из луков стреляют, коней воруют. Вот.

Он насупился. Его знания о местном кочевом народе явно иссякли, и он перешел в нападение.

– Вы откуда такие, това, что о кшанах не слышали?

– Из-за моря, дубина, – подсказали из толпы.

– Из-за моря или нет, тебе надо извиниться, – не отступал Даня. Тут Сауле смутилась по-настоящему. Она не привыкла, чтоб ее вот так защищали. Да и на пастушка злиться было невозможно. Расстроенным он еще сильнее стал напоминать брата, страдающего над домашкой.

– Дань, забудь, ему лет восемь, – пробурчала она. – Да и в школе пастухов вряд ли преподают политкорректность.

Ромчик фыркнул. Повеселила его шутка или ситуация в целом, Сауле не поняла. Она поспешила перевести тему:

– Вы, мелочь, лучше скажите, часто ли тут у вас такие заморские, как мы, встречаются?

– Сауле хотела сказать, – лениво, как умеют только подростки, протянул Ромчик, – мы оторвались от наших товарищей. Ищем кого-то умного, кто хорошо знает город.

Уловка сработала. Не прошло и секунды, как пастушки наперебой стали предлагать помощь. Дане удалось выстроить их полукругом и опросить по очереди. Провести по Ратте их никто не мог («хозяин задерет, това»), зато рассказали про рынок, место притяжения всех чужаков. Его можно было увидеть, если подняться повыше.

– Последнее, – вклинился Ромчик. Он снова достал блокнот и печатными буквами написал «Ратта» на всю страницу. – Знаешь, что здесь написано?

Пастушок покачал головой.

– Понятно.

На прощание Даня пожал руки всем желающим (желали все), и в ответ пастушки научили их местному аналогу, который замещал еще и приветствие. Надо было показать ладонь с плотно прижатыми друг к другу пальцами. Только мизинец стоило оставить оттопыренным.

– Так всем видно, что ты человек, това!

Еще долго им вслед кричали и улюлюкали. Сауле обернулась, чтобы посмотреть на забравшегося на камень лохматого пастушка.

«До встречи, Андрюха!» – от прощания, пусть и не с братом, а с его более светлой копией, стало легче.

Чем ближе к Ратте, тем понятнее становилось, что она не будет похожа ни на один город, в котором Сауле довелось побывать. Низкие домики из белого песчаника вырастали из земли и карабкались вверх по склону, облепляя гору, как древесные грибы ствол.

Воротами в город служила арка из того же песчаника, которую никто не охранял. Только вот, чтобы добраться до нее, надо было пройти по деревянному мосту. Устье реки преграждало путь, вспарывая землю. Поток здесь был столь силен, что за много лет раскромсал берег на множество островов и впадал в море ревущими водопадами. Приспособился ли город к рельефу или же некогда река расколола поселение на неравные районы, заставив некоторые повиснуть над пропастью и основательно отгородив жителей от сородичей? Но в надломленности и скрывалась красота этого места. Ратта не скрывала своих шрамов.

Ковыляя по размазанной телегами и путниками дороге, Сауле устало прикрыла глаза, вздохнула и попыталась представить в деталях утро сегодняшнего дня. Вскоре и земляная дорога, и пастбище поплыли очертаниями и перестали волновать ум. Хотя Сауле вообще редко давала себе время на то, чтобы притормозить и хорошенько подумать, но сейчас показалось, что, отыщи она в недавнем прошлом дурные предзнаменования, предательство мира – его внезапный переворот – станет хоть немного понятней.

Девятнадцатое сентября, то есть сегодня, началось в восемь утра. Мать заставила Сауле поехать на родимый стадион, так как у Динары, младшей сестры, планировались областные соревнования по художественной гимнастике. Затея в целом фиговая, но вряд ли служила причиной попадания на пляж. Дорога до стадиона была выучена наизусть, пейзаж за окном истоптан воображаемым человечком, каждый раз бежавшим за папиной машиной.

Итак, как бы ни хотелось свалить пропажу старых шиповок на дыру в пространстве, назвать поездку на стадион причиной загадочного перемещения было нельзя. Ее можно было назвать трагедией. Потому что нельзя спустя год после саркомы со спокойным сердцем вернуться туда, где ты потратил времени больше, чем на сон, еду и обычную жизнь. Место, что было для тебя единственной повседневностью.

Сердце дрогнуло, когда папа повернул на круговую дорогу, опоясывающую стадион. Как правило, до момента, когда пискнет отворенный пропуском электронный замок, проходило три бестолковые минуты. Тут папе приходилось поработать каруселью и как следует покружиться возле стадиона, прежде чем добраться до входа. Папа всякий раз выглядывал на дорогу и на выдохе устало произносил: «Пу-пу-пу…»

А еще все эти три минуты в Сауле сходились в яростной битве два противоречивых чувства. Одно было протестом, отчаянным желанием свободы (то есть срочно свинтить отсюда, желательно в «Мак» через дорогу:о боже мой, да, этот благостный вкус котлетки и плавленого сыра между мягкими воздушными булочками, святые угодники, заберите все ее деньги!), а второе – сторожевой собакой тщеславия. Стоило дать слабину в отношении спорта, как на шее тут же сжимались стальные челюсти. И к несчастью для Сауле, «псина» всегда приволакивала ее к намагниченной двери.

У стадиона они уже лет десять парковались в малоизвестном уголке – небольшой площадке у черного входа. Когда-то ее ограждал шлагбаум, но его снесли точнодо Сауле, и еще помимо обломков тут осталась будка охранника с треснутым стеклом. Трещина расползлась овально острыми лепестками от угла нижней рамы, и ей не хватало орбитальных линий, чтобы завершить сходство с паутиной. Солнце моргнуло, спрятавшись за фонарный столб лишь на миг, а затем снова резануло по глазам. В зеркальных лепестках плескалось море и дрожали на соленом ветру рыболовные сети. В ушах закричали чайки.

Сауле прилипла к окну автомобиля.

Показалось – зеркало отражало лишь тени и пыль.

В заторможенном состоянии Сауле поплелась ко входу за родителями, уже привычно огрызнувшись на предложение помощи.

– Динка написала, – ровным тоном проговорила мать, – у них там техническая задержка, можем час в буфете посидеть.

Как знакомо. Пока семь потов ожидания с тебя не сойдет, соревнования не начнутся, хоть ты со всеми переругайся. Сауле ругалась всегда. Так нервы были прочней и настроение поднималось перед забегом. Интересно, скандалят ли хрупкие гимнастки? Судя по тому, как Динарка вела себя дома, очень даже скандалят.

Папа вздохнул, но тут же заговорщически пихнул Сауле в плечо:

– Съедим там все пирожки с мясом, а, Лель? Спасем фигуры гимнасток.

Сауле была слишком сосредоточена на том, чтобы правильно переставлять свои полторы ноги, и от прикосновения вздрогнула. В сумраке коридора папа со своим хитрым прищуром был похож на мальчишку с фотографий из семейного альбома.

«Тогда и с картошкой тоже», – могла бы ответить Сауле, поддавшись заразительной улыбке. Если бы не пришлось сегодня вставать спозаранку, если бы не грозило весь день прятаться от жалостливых взглядов, если бы челка, отрезанная в истерике из-за предстоящей химии, не лезла в глаза, если бы, если бы, если бы…

Сауле покачала головой.

– Я не голодная.

Сейчас, переходя неизвестный мост, ведущий в неизвестный город, Сауле подумала, что съела бы с папой все пирожки на свете. И голод тут вовсе был ни при чем.

Буфет на весь стадион работал один и только для гостей. Сауле была убеждена, что тренеры приплачивали продавцам, чтобы те под страхом смерти не продавали запрещенку спортсменам. Но сейчас, когда запрета не было, Сауле не испытывала ни малейшего желания сидеть там с родителями битый час, пока организаторы соизволят объявить о соревнованиях. Внезапно ею овладела другая мысль.

– Я к своим, – бросила она, уже поднимаясь с места.

Мысленно Сауле надеялась, что никаких «своих» она по пути не встретит. Было бы совершенно невыносимо видеть, как поменялись девчонки и как они будут на нее смотреть. Однако в том, чтобы поглядеть на родимый стадион, ничего страшного не было. В конце концов, администрация должна была вспомнить заслуги Сауле перед отечественным спортом и повесить наконец ее фото на заветную доску почета. Откуда на юные дарования сверху вниз глядели легенды.

Сауле побродила по закругленным, как в театре, коридорам, думая о том, что родимый стадион – это, конечно же, не «Лужники». Там все причесано, красиво, а всякий спортивный зал вызывает восторг. Здесь же атмосфера была простая и в чем-то даже уродливая.

Например, эти квадратные белые лампы, в которых свет дергался, будто в приступе эпилепсии. Зато коричневые кресла из кожзама каждый раз отзывались в сердце отрадой. Их всего-то штук десять на все здание, и оттого они всегда казались еще более вожделенными.

Одно из кресел было с отвалившимся подлокотником, но благодаря этому недостатку на нем можно было вальяжно развалиться и немного вздремнуть. На правах Самой Крутой Атлетки Сауле без труда в любое время занимала это козырное место. Правда, первые пару лет пришлось поработать локтями и подергать других желающих за хвостики. Теперь на месте кресла стояла мусорка. Видать, во время ремонта убрали, не став заморачиваться с починкой.

Хотя в самом деле обижаться на перемены не получалось. Вместо этого внутри светилось ощущение радости из-за того, что стадион и без ее надзора наладил жизнь. Стадиону Сауле завидовать не стала.

И вот она подошла к доске почета.

Ее повесили! Не в самой середине, но зато на уровне глаз. Так-так, и какую фотографию они взяли?

– Сволочи, – пробормотала Сауле, глядя на себя в четырнадцать лет.

Год спустя после этого фото она получит КМС и родители на радостях разрешат покрасить волосы (но чуть-чуть). С тех пор Сауле заимела привычку носить за ушами синие пряди.

Администрация не стала портить общий вид почетной доски, где все чемпионы имели вид уныло прилизанный, так что с доски на Сауле смотрела щекастая девочка со сжатыми в куриную жопку губами. Щекастость подчеркивали стянутые в два колоска черные волосы. Среди остальных Сауле выглядела не так солидно. Малявка какая-то.

Но никакая неудачная фотка не могла сдержать шар гордости, который рос в груди, чем дольше маленькая звездочка смотрела на Сауле с доски. Хороший взгляд. Наверное, тогда он нравился тренерам.

Беда пришла не одна, а в сопровождении брякающих об пол шиповок. Это были «свои». Сауле с ходу разглядела двоих из группы, остальные – малышня. От ужаса, что сейчас все набросятся с вопросами (и разорвут в клочья), Сауле собиралась было с позором отступить в буфет. Но стоило пересчитать девчонок по головам, как ноги будто приросли к полу.

Саши не видно. Где же она?

Бросила?

Кто угодно, но не она.

Сауле с тревогой сжала зубы, да так, что те заскрипели.

Затылок покрылся холодным потом.

Неужели бросила?

Звонкий смех, чарующий и мелодичный, как колокольчик над дверью самой милой на свете кофейни, позволил Сауле вздохнуть свободно. Она знала лишь одного человека, который своим появлением мог создать вокруг себя весну. Тетя Марина. Мама Саши появилась вслед за «своими» и отогнала сомнения прочь.

– Сауле! – пропела она, и цокот ее каблучков весело отбил трель в гулком коридоре. Сауле смяли в объятьях. Шелковый шейный платок со шлейфом цветочных легких духов коснулся щеки. Сауле закрыла глаза. Теплой волной накатила нега, точно до этого тело ее было натянутой тетивой, которую наконец отпустили.

Тетя Марина отстранилась. Стало холоднее, зато Сауле смогла рассмотреть женщину. Белое платье с нарисованными птицами и красная (а какая еще?) помада. Всё как всегда. Ничто не изменилось в этой женщине, она ничуть не померкла – сияла ровно, как свет маяка. В ее присутствии Сауле ощущала себя еще младше, чем по портрету.

– Здрас-сте, теть Марина.

Губы в красной помаде чмокнули воздух у ее щеки.

– Ну ты как, моя дорогая?

– А Саша где? – выпалила Сауле.

Тетя Марина заметно выдохнула. Она любила поболтать, и Сауле давала ей замечательную возможность: чем дольше будет длиться рассказ о дочери, тем короче неловкая пауза.

– Сейчас выйдет! Ты знаешь, у нас столько произошло за это время! Обязательно нужно будет встретиться и поговорить отдельно. – Тетя Марина сжала ее локоть и улыбнулась. Белые зубы выглядывали между накрашенных губ, как кость при открытом переломе. Сауле прикусила щеку. Это все еще была любимая тетя Марина, которая втайне от ее родителей возила их с Сашкой в (тогда еще) «Мак» после тренировок и пила с ними безалкогольное вино на ночевках.

– Ага, да. Супер! – протянула Сауле, едва собрав силы на хоть какой-то приличный ответ.

– Значит, договорились! Про медальки свои Сашка тебе сама расскажет, хотя жалко, что вы видеться перестали. Ну ничего, наверстаете. – Тетя Марина остановилась, лишь миг обдумывая, о чем еще говорить. – Ты помнишь, мы ремонт всё хотели? Ох, как намучились! Но, слава богу, все идет к логическому концу. Теперь никаких обоев с позолотой и полов похоронных. Мы с Сашкой чуть не поссорились, пока паркет выбирали, ну, ты нас знаешь! – Снова смех-звон, от которого прострелило уши. – И гарнитур на кухне новый теперь, я просто нарадоваться не могу. А Сашкина комната на приличное место стала похоже. Это Леня: он-то все время у себя прибирается. Нам так помог. Такой парень золотой, повезло Сашке с ним. Вот с ним обязательно тебя познакомим, у него, может, идруг есть.

«Да пропади пропадом этот друг!» – подумала Сауле. Щебет девчонок с каждой секундой все больше напоминал угрожающий стрекот, а сахарная улыбка тети Марины обернулась солью на открытой душевной ране.

Свет маяка слепил, разговор скомкался в неразборчивую кашу. Пространство и время для Сауле сжались до ожидания момента, когда за спиной у тети Марины откроется дверь.

«Я не хочу, – проскочила капризная мысль. – Не надо».

Сауле схватилась за рукоять трости как за соломинку. Из-за двери забрезжил свет. Тогда Сауле попыталась сглотнуть и поняла, что тонет.

«Мой мир распался на части» – она не раз слышала это в фильмах. Киношники вкладывали эти пошлые слова в уста домохозяек, которые застукали мужей в постели с секретаршами, или клерков, у которых взорвалась квартира в придачу с мебелью из «Икеи». Какая брехня.

Сауле меж лопаток будто протаранил корабль. В нос ударил запах соли, и, ошалев от страха, Сауле не сразу поняла, что пахнет не кровью, а морем. Стоячий воздух коридора завибрировал от ветра, от ора перепуганных чаек, от запаха благовоний. Отпесни. Дикая, точно вышедшая из древних сказок, песня играючи раскачивала мир. В нем, как в скорлупке, бессильно болталась Сауле.

Из рокота голосов выбивался один – звонкий девичий, надломленный, будто плачущий по возлюбленному. Запахло медом. Кто-то умирал, и в пораженном паникой мозге всплыло осознание:это же я, вот хрень. Я умираю. И еще: жаль, не увижу, как Динарка победит.

Песня застряла на одной долгой ноте, погружая Сауле в сон.

Горько забил тяжелый барабан.

Невидимые люди оплакивали ее, по ней тосковала девушка. Сауле не видела ее, но чувствовала запах меда.

Соленый ветер стих, и песня оборвалась. Ритуал был исполнен.

Сауле закашлялась.

Вернулось жужжание светодиодных ламп, и вновь заговорила тетя Марина. Сауле не понимала ни слова. Она крутила головой, пытаясь распознать знакомые звуки, но никак не могла сбросить наваждение. Эхо шумящих волн еще гуляло по коридору.

Захотелось одолжить немного уверенности, хоть бы и у самой себя, и Сауле повернулась к доске почета.

Старые, изможденные годами люди с пятнистой серой кожей, изрезанной морщинами так же, как трещинами сухая глина. Они смотрели на нее с фотографий победителей. Щеки юной Сауле на фото обвисли, рот обмяк и изогнулся в мятую линию. Черные волосы казались плесневыми от зеленоватой седины.

Прежде чем рой мыслей успел сформироваться в осмысленное «вот же жо…», руки потянулись к фотографиям стариков. Сауле стала переворачивать их к стене одну за другой, одну за другой, схватив свою самой первой. Не нужно никому видеть ее такой. Мимо же мелкие ходят, родители, а тут доска уродов. Разве что подписи нету, как на сигаретной пачке: «Спорт убивает!». Сауле нервно хихикнула, застыв с очередной карточкой в негнущихся пальцах. Та никак не хотела вставать на место.

– Что такое? – прошептала тетя Марина, и голос ее глухо звякнул брошенным безъязыким колокольчиком.

Сауле дернулась, разбуженная звуком. Огляделась. Мир моря и соленого ветра исчез, оставив во рту привкус гречишного меда. Горечь и сладость на языке. Лица чемпионов помолодели. Лица «своих» выражали недоумение и испуг. К телу вернулись силы, чтобы сбежать отсюда прочь. Подальше от людей и собственного безумия.

Скрипнул протез, и трость стукнулась об пол, как копыто жеребца, готового сорваться с места.

Все расступились.

– Сауле?!

Звук собственного имени, дрожащий радостью и удивлением, отозвался в груди. Сердце сжалось, пропуская удар, но Сауле не посмела остановиться. Она любила бегать, и сейчас ноги несли ее прочь: мимо зияющего прохода в раздевалку, мимо тонкого силуэта, застывшего в холодном свете светодиодов, мимо прошлого. На миг пахнуло влагой и знакомым шампунем: Саша только вышла из душа и не успела высушить волосы. Только бы не простыла.

Следующий окрик ударил в спину, но на этот раз Сауле не впустила его.

Она сидела на трибунах, но не запомнила ни одного выступления. Наваждение спало лишь после соревнований. Динарка отлично отработала программу, изящно поймав ленту в полете. Зал взорвался аплодисментами. Результаты еще не огласили, но Сауле чувствовала: это победа.

Родители повскакивали с мест и хлопали громче всех. Папа свистнул, и Динарка послала в их сторону воздушный поцелуй. Сауле почувствовала, как он стекает по щеке, оставляя липкий след.

– Порадуйся за сестру, – сквозь улыбку процедила мать. – Лель? – Ее раздражение сменилось беспокойством. – Как себя чувствуешь?

Тонкие пальцы потянулись ко лбу Сауле. Она быстро перехватила запястье матери и мягко, насколько хватило терпения, отвела в сторону.

– Нормально все.

Она встала так резко, что папа вздрогнул.

– Лелька, ну что, пойдем поздравлять?

Без объяснений Сауле выбралась с трибун и направилась в туалет. Она боялась, что, встретившись с Динаркой лицом к лицу, наговорит гадостей или просто заорет во весь голос. А объяснить, почему сорвалась, не сможет. Просто день был такой. Неважный.

На туалетную бумагу, в отличие от новых диванов, бюджета, видимо, не хватило. Вымыв руки, Сауле оперлась на грязную раковину –хоть что-то осталось без изменений! – и шмыгнула носом.

Слезы брызнули из глаз под давлением злости, которой хватило бы, чтоб небоскреб превратить в лепешку.

Как все достало!

Сауле посмотрела на свое перекошенное лицо. На уровне глаз разбегался пучок трещин, какой бывает, если ударить кулаком по стеклу. Из кривых фрагментов на нее поглядывали тысячи крошечных Сауле, и слезы, прокладывающие тонкие дорожки на щеках, скромно поблескивали в тусклых лампах. Она мотнула головой – микрокопии повторили. Но в следующий миг на маленьких лицах проступил испуг. Скрипя и сталкиваясь, трещины на зеркале ожили и потянулись к углам. Сауле увидела, как линии дробят ее тело на куски.

Мир затрясся. Хотя бы боли не было. Яростно свистели море и соленый ветер. Казалось, они вознамерились ворваться сюда на вскипевших волнах и унести Сауле прочь. Туда, где плачет по ней девушка со звонким голосом. Туда, где пахнет медом.

«Да пошло оно все к чертям! Пусть забирают!» – вот что она подумала в последний миг.

Стихия послушалась.

Надежный черно-белый кафель под ногами сложился пополам шахматной доской, и Сауле, как съеденная фигура, закатилась в образовавшийся разлом.

Только Сауле с мальчишками поднялись по мосту, набежал порыв ветра. Если нос, вслед устоявшемуся выражению, мог слышать, то от какофонии раттского смрада он бы точно оглох. Соль с моря, сладость цветущих деревьев и вонь гнилых фруктов смешались с неповторимым духом лежалой рыбы. Еще и в ушах начало звенеть, будто Варма огрела палкой. Сауле закрыла нос рукавом и постаралась сосредоточиться.

Да, год у нее вышел, мягко сказать, неудачный, а последние пару часов так и вообще провальные (ха-ха!). Но вряд ли простое нежелание жить, которое купировалось творожным сырком или визитом к психологу, стало причиной того, что родная реальность выплюнула Сауле, как потерявшую вкус жвачку.

Если бы такое было возможно, то по всему миру люди пропадали бы пачками. Отчаянно не хватало выборки, и в свободную минуту Сауле собралась расспросить попутчиков об их последнем дне.

А назойливый звон в ушах все усиливался.

– Колокольчики! – восторженно выдохнул Даня. Вонь, похоже, его ничуть не беспокоила.

Стоило пересечь городские ворота, как они очутились на узкой улице. Большинство домишек оказались сложенными из шершавого белого камня. Они напирали друг на друга, как деревья в тесном лесу, борясь за землю, притираясь так близко, что между ними едва ли можно было просунуть руку. Так же нагло вели себя и растения, которые пробивались даже сквозь крыши и щели в стенах.

У каждого порога висела связка металлических пластинок на цветной бечевке. Ветер плясал в них, исполняя выдуманную на ходу разноголосую симфонию. Даня только и успевал вертеть головой, разглядывая колокольчики или синие двери, сплошь украшенные резным орнаментом из скачущих лошадей.

Сауле его восторгов не разделяла. Все это было слишком другим. Сама материя, из которой сотворено место, где они оказались, была производным совершенно других звезд, светило над головой наверняка носило иное имя, а люди на улицах явно не были потомками Адама и Евы.

Должно быть, так себя ощущали прошедшие сквозь стенку платяного шкафа Эдмунд и Люси, когда оказались в мире с точкой отсчета от фонарного столба. Только у местных не нашлось для Сауле добрых бобров, козьих копыт и рахат-лукума. Зато на косые взгляды они не скупились. Ромчик был прав: в толпе Варму было бы легко отличить от горожан.

В Ратте, на зависть дому Таргариен, будто жили одни блондины. Загорелые, жилистые от тяжелой работы, они заплетали волосы – явный предмет гордости – в сложные косы и дреды. Бусины и ракушки в прическах звенели при ходьбе, вторя ветряным пластинкам. В толпе светловолосых людей, облаченных в легкие одежды, Сауле со своей красной толстовкой была как прыщ на идеально чистом лице. На нее откровенно пялились. Даня, чуткий до ужаса, молча оттеснил ее подальше от любопытной толпы. Следуя совету пастушков, они стали забираться выше.

Наконец, миновали район, душащий путника узкими кривыми улицами и неприязненными взглядами. Теперь было посвободнее, но и победнее. Дорога стала щербатой, а застройка ограничивалась парой-тройкой косых лачуг, среди которых цвели высокие изящные деревья. Названия их Сауле, конечно же, не знала. Розовые цветки-пуховочки трепетали на ветру, источая приятный аромат.

– Альбиция ленкоранская, – отстраненно, но с явным восторгом произнес Ромчик, подойдя к дереву. Затем коротко глянул на них с Даней, будто что-то оценивал про себя. – Шелковый цветок, – пояснил он, без сомнения, для тупых. – Растет по всему побережью Черного моря. И здесь вот.

Ромчик сорвал одну пуховочку и бережно, как хрупкую драгоценность, прикрепил к своей сумке. Когда его лицо не выражало презрения ко всему живому, он выглядел на удивление ранимым. Сауле стало жутко интересно.

– Ты в растениях разбираешься?

Не зная, куда деть руки, Ромчик пригладил взлохмаченные волосы. Помогло несильно.

– Я ботаник.

– Я заметила.

Перепалки с ним начинали Сауле веселить. Ромчик сильно походил на Динарку, разве что с кулаками не лез и маме пожаловаться не мог.

– У края не стойте, хорошо? – окликнул Даня.

Ладно, какая-никакая мама у них все же была.

Пятачок земли внезапно оказался смотровой площадкой, с которой открывался неплохой вид. Берег шел полукругом, так что по левую руку вдали виднелись горы. Правее, где небо встречалось с морем, прямо из воды вырастал остров. Сизая завеса бури почти целиком скрывала его от любопытных глаз. Лодок вокруг него видно не было, зато по мере приближения к Ратте их становилось все больше и больше, как машин в час пик. Рыбаки старались промышлять подальше от непогоды.

Там, где море из глубокого синего меняло цвет на бирюзовый, сети делили поверхность на сверкающие треугольники. Из-за этого прибрежные воды напоминали чешую гигантской рыбины.

Голова закружилась, и Сауле посильнее оперлась на трость. Воздуха было так много, что хотелось кричать, пока не потемнеет в глазах.

– «Вечный», – прошептал Даня.

У Сауле вышло менее благозвучно:

– Что за хрень?!

Корабль, но не деревянный, под стать раттскому рыбачьему флоту, а настоящийжелезный корабль стоял на мелководье, виновато покосившись от осознания своей неуместности. Палуба, покинутая людьми, теперь была занята чайками. Они кружили вокруг, точно мухи у наполовину обглоданной туши. Местных корабль нисколько не удивлял. Лодки теснились в его тени, спасаясь от палящего солнца.

– Думаешь, это тот самый, из новостей? – Ромчик звучал одновременно напуганным и восторженным.

– Несомненно, – подтвердила Сауле, не зная никаких кораблей, кроме парохода «Титаник» и ледокола «Красин». Не признаваться же, что последние пару месяцев она провалялась в кровати, не открывая никаких соцсетей, не считая всяких сайтов с фанатскими рассказами.

– Его украли из порта в Новороссийске, – сжалился Даня.

– Не украли! Он на кладбище кораблей стоял, а потом исчез! Среди бела дня.

В своем оживлении Ромчик казался припадочным. Не замечая, он по шажочку подходил к краю, будто близость «Вечного» могла помочь найти ответы на все вопросы.

Злая метафора не укрылась от Сауле.

– То есть в Ратту попало старое корыто и мы?

– Поясни-ка.

– Ребят, отойдите от края.

Даню никто не послушал.

– У пастушка были бусы из крышечек, а колу здесь вряд ли продают. Потом этот корабль и мы. – Сауле рассмеялась. Даже для собственных ушей это больше походило на истерику. – Это я к тому, что, может быть, Ратта – это одна большая вселенская свалка. И наш, не знаю, мир, называй как хочешь, выкидывает сюда ненужные вещи. Ржаветь, так под солнышком, а?

– Ребят…

Сауле хлопнула Ромчика по плечу. Невидящими глазами он смотрел вниз и шевелил губами. Прежде чем Сауле успела разобрать слова, Ромчик шагнул в пропасть.

Ее пальцы схватили воздух там, где только что была его рука.

Даня оказался быстрее.

За шкирку он втащил Ромчика на смотровую площадку и не отпускал, пока не отволок подальше от края. Дрожащее тело подвело Сауле и отказалось двигаться с места. Не двигался и Ромчик, оставшийся лежать под шелковым деревом.

Даня беспомощно всплеснул руками.

– Что с вами такое?! Сауле…

Оцепенение спало, уступив место коктейлю из ярости и испуга.

– Что со мной такое?! Что со мной?! Да что сним такое?!

Одним рывком она преодолела расстояние от обрыва до дерева и дернула на себя ворот Ромчиковой рубашки. Ткань затрещала.

– ТЫ СОВСЕМ ДУРНОЙ?! А?!

Каждое слово сопровождалось встряской. Голова Ромчика безвольно завалилась назад.

Даня оттеснил Сауле в сторону.

– Хватит. – Но ее пальцы будто приросли к рубашке мальчика. Дане пришлось разжимать их по одному, чтобы усадить Сауле на землю и самому сесть рядом.

Буря внутри начала утихать, и Сауле, шмыгнув носом, принялась вытирать лицо. Она не заметила, что плакала. Дыхание рваными толчками вырывалось из груди, как кровь из раны.

– Я не ненужный.

Ровный, бесцветный тон. Утверждение, в которое сам не веришь, но продолжаешь повторять и ждешь, что это вдруг станет правдой.

Как знакомо…

– Внизу ты нужен только чайкам. Хороший бы вышел обед…

– Сауле!

Она знала Даню меньше двух часов, но уже привыкла к его мягкому голосу. Сейчас в нем звучала сталь.

Как сомнамбула, Ромчик неуверенно сел. Безнадежно порванная рубашка сползла, обнажая бледную кожу. Мраморную, если бы не полосы шрамов, розовевших поверх. Будто кто-то решил вырезать имя на стволе березы. Опомнившись, мальчик вяло попытался прикрыться.

– Держи.

Не задумываясь, Сауле стянула толстовку. Ромчик принял ее с коротким кивком и сразу надел.

– Я передумал… когда уже летел… А потом на песок приземлился. – Ромчик смотрел вниз, на пальцы с разодранными заусенцами, и тут поднял взгляд. Тот походил на шторм, заточенный в стакан. – Я же не умер, правда?

– Нет! – выпалила Сауле. Даня вместо ответа прижал мальчишку к себе. Ромчик обмяк в его объятиях. – Я вообще в туалете была… Не умерла же я в туалете?

Ромчик фыркнул.

Похоже, стал приходить в себя, парашютист хренов.

– Это было бы тупо. – Ромчик выдержал паузу. – Но для тебя – в самый раз.

Сауле расхохоталась. Она чувствовала, как вновь подступают слезы, но сдержалась. Еще Даня обниматься полезет. Кстати о нем.

– А ты у нас как не умер?

– М-м-м? – Даню, похоже, вопрос застал врасплох. – Я же рассказывал…

– Как ты на велосипеде угодил в реку? В четыре утра? – подключился Ромчик. Глаза у него были закрыты, и он не мог видеть, как Даня сжимает свободную руку в кулак, как вытягиваются в жесткую линию его губы. Все его тело цеплялось за спокойствие.

– В четыре так в четыре! – хлопнула в ладоши Сауле, прежде чем попытаться встать. – Я бегать и раньше выходила.

Беззвучно Даня прошептал: «Спасибо».

– Думаете, мы правда ему не нужны? Нашему миру?

Ромчик вывернулся из объятий и стал поправлять волосы, как потревоженный кот.

– Дело не в этом. – Даня размял затекшее плечо. – Мне кажется, мы сами попросили его отпустить нас. Я вот просил.

«Пусть забирают», – пронеслось в голове.

– А как попросить вернуться обратно?

Теория Дани успокаивала, но имела как минимум несколько дыр: почему мир отдал именно их и почему в Ратту попадали и вещи тоже? Они-то попросить не могли.

– Это и предстоит узнать. Давайте, поднимайтесь. Рынок не ждет!

Встать без опоры оказалось сложно, и у Дани появился шанс, чтобы кинуться на помощь. Сауле в порядке исключения приняла его руку.

Прежде чем начать спуск, она в последний раз вгляделась в проеденные ржавчиной бока «Вечного». Сломанный и ненужный, ему было самое место на кладбище кораблей, но вот по воле случая нашлось последнее пристанище со вполне себе сносным видом на море. Но все же это море было чужим.

«Выпади шанс, ты бы хотел вернуться обратно?» – могла бы спросить Сауле у корабля.

– А ты?

Понадобилось время, чтобы понять суть вопроса. Оказалось, Рома в порыве щедрости выудил из своего баула пол-литровку негазированной воды и предложил Сауле. Стараниями мальчишек бутылка уже опустела наполовину.

– Так хочешь или что?

– Да.

Перед тем как приложиться к горлышку, Сауле тщательно обтерла его о футболку. Они с попутчиками хоть и связаны общей бедой, делиться еще и слюнями пока не хотелось.

Добраться до рынка оказалось не просто. Мостов в Ратте было что в Москве дорог: одни нитями паутин тянулись над пропастью, другие врастали в дно реки подпорками из древесных стволов и были достаточно широкими, чтобы по ним ездили груженые телеги.

С центрального острова на Ратту взирал дворец – своды скального камня были начищены до такого блеска, что на них невозможно было смотреть, не щурясь. Крыша сверкала составленными ромбиками из цветной керамики. Солнце танцевало в них, и ромбики мигали, будто развернутый диско-шар. Одна из башен тянулась к небу, и казалось, словно какой-то умелец выстроил ее из миллиарда сахарных кубиков – настолько белоснежной она была. Должно быть, шум и какофония запахов Ратты не доходили до самого верха. Сауле бы с удовольствием оказалась сейчас там, пусть для этого и пришлось бы преодолеть не меньше тысячи ступеней. От звона колокольцев у нее потихоньку начиналась мигрень.

Правда, хозяин вряд ли бы обрадовался незваным гостям. Не зря все его владения были огорожены высокими неприступными стенами с единственным мостом, соединяющим его остров с остальным миром. Да и тот сейчас стоял поднятый. Словно в этот ленивый полдень дворец напряженно готовился к обороне. Только розово-зеленые кроны альбиций, что выглядывали из-за стены, слегка сглаживали грозный вид. Там, во внутреннем дворике, наверное, был сад. Хозяин дворца прятал его от глаз посторонних, как иной король из сказки поступает с любимой дочкой.

Зато с самой дочкой он не справился.

У Сауле от страха захватило дух.

На стене, что возвышалась прямо над пропастью, стояла девушка. Издали лица было не разглядеть, зато водопад рыжих, почти рябиновых, волос выделялся на белом. А еще она была, без сомнений, голая.

Девушка без одежды прогуливалась по стене как по тротуару, даже немного вприпрыжку, будто бросая вызов высоте, на которой оказалась. Сауле поняла, что не может оторвать глаз. И не только она.

Даня охнул. Он без зазрения совести пялился на незнакомку, но, заметив хитрый прищур Сауле, немедленно опустил голову.

– Странно прозвучит, – Даня бурил взглядом землю, – но я ее, кажется, уже видел.

– И где же? – фыркнул Ромчик. – В своих мечтах?

«Не в мечтах – в видении», – хотела поправить его Сауле, но промолчала.

Даже если Дане перед попаданием на пляж и являлась рыжеволосая незнакомка, девушка на стене могла и не быть ею. А даже если и была, искать путь во дворец, где не рады чужакам, значило тратить время, за которое десять раз можно найти дорогу домой. Эксгибиционистка со стены вряд ли могла помочь в этом.

– Помолчи, а. – Но не защитить Даню от подколов Сауле не могла.

Будь она на его месте, давно бы напомнила ехидному мальчишке, кто меньше получаса назад спас его, когда тот захотел десантироваться со скалы. Но Даня был добрым, поэтому промолчал. Не получив поддержки, он махнул рукой.

– Показалось.

И первым двинулся вниз по широкой щербатой лестнице, ловко лавируя меж людей со всевозможными свертками и мешками. Пастушки подсказали: если найти толпу, груженную покупками, и идти «против течения», можно добраться до рынка. Ромчик, пожав плечами, последовал за Даней. Сауле задержалась на секунду, чтобы еще раз взглянуть на девушку со стены. Та остановилась и смотрела вниз, во внутренний дворик. Кажется, кто-то застукал ее за прогулкой и теперь уговаривал спуститься.

А если бы она услышала ту самую песню, что и утром, пошла бы за ней?

С одной стороны, поющая девушка казалась такой печальной, что вряд ли смогла бы помочь с возвращением домой. С другой…

Блин, кажется, она отстала.

Задумавшись, Сауле не заметила, как мальчишки преодолели половину лестницы. Лохматая макушка Дани маячила далеко внизу. Чтобы не потеряться окончательно, Сауле поспешила к спуску. В самом низу, где острова уже напоминали каменную крошку, сушу оцепил порт с кораблями-лебедями, лодками-рыбками и желтой площадью рынка. Даже сюда ветер приносил крикливый гомон моряков и торговцев, которых нагло перебивали суетящиеся чайки. Ратта была бурлящим котлом, с радостью переваривающим и богатство местных властителей, и многоликую бедность простого народа.

Портовой рынок начинался задолго до желтой площади – он просочился далеко вглубь улиц. Люди жили прямо здесь, разбивая прилавки у стен своих жилищ. Иные умудрялись торговать прямо из окон. Сауле едва успевала вертеть головой, разглядывая невиданные фрукты, аккуратные пирамидки круп, глазастых рыбин, ткани всех оттенков голубого и синего. Блеклые монеты перетекали из рук в руки, еда уютно укладывалась в соломенные корзинки, а мотки шерсти заворачивались в мятую, но чистую материю и перевязывались бечевкой. У забегаловок под открытым небом горели костры, над которыми в котлах рассерженно кипело варево. Оно источало запах, чем-то напоминавший карри, только более ядреный и острый. Сауле чихнула раз десять, пока они проходили мимо, но, судя по тому, что в забегаловках яблоку негде было упасть, посетителей он ничуть не беспокоил. Люди теснились на низких лавках, болтали, смеялись, хвастались покупками, попутно черпая похлебку: кто куском хлеба, кто ложкой, а кто и рукой.

Сизый дым полупрозрачной взвесью наполнял и без того тесные трущобы торговых рядов.

– Давайте ускоримся, у моря будет полегче. – Даня прибавил шагу.

Запах тем временем только усилился. Он был таким же маслянистым, как на входе в город, только умноженный во сто крат. Его источали керамические сосуды, куда молчаливые старики вливали тягучую бесцветную жидкость и затем запирали пробками из сжатого сена. Девушки-завлекалы, распевая на разные лады, совали прохожим смоченные в жиже тряпицы. Пробники, решила Сауле.

Кроме торговцев маслами на рынке было, кажется, сотни и сотни лавок. К кому подходить и, самое главное,что вообще спрашивать, было решительным образом неясно.

– Нужны неместные, – предложил Ромчик. Он окончательно оправился, и его лицо снова выражало неизмеримое презрение ко всему живому. – Такие, как Варма.

А неместных здесь было прилично: от группы рыжебородых дядек, не по погоде одетых в шерсть, до смуглых восточных ребят, золота на которых было столько, что издали слепило глаза. Сауле даже заметила человека, по описанию пастушка походящего на кшана.

И никого в кроссовках, джинсах или с телефоном в руке.

– Лучше с торговцами поболтать. Они здесь каждый день сидят.

– А толку? Спорим, из всей Ратты только Варма что-то на русском сможет прочесть? Пастушки не могли.

– А еще им типа лет по шесть? Да, с тобой разницы года два, но я в их возрасте тоже с трудом читала.

– О, не сомневаюсь. – Ромчик начертил в воздухе «Р». – Это какая буковка?

– А может… – Даня неожиданно хлопнул в ладоши, да так, что обернулись не только Ромчик с Сауле, но и пара прохожих, – может, разделимся? Так и узнать больше успеем. Если что, всегда можно вернуться на пляж и дождаться Варму.

То, что Варма не хотела, чтоб ее ждали, он решительно проигнорировал. Главное правило ужастиков – не разделяться – тоже осталось за скобками. С другой стороны, кроме «Солнцестояния», Сауле не помнила страшных фильмов, в которых сюжет разворачивался бы днем.

– Класс!

– Согласен, – поддержал Ромчик. – Только, чур, я один.

Даня растерянно огляделся.

– А потом мы где встретимся? Здесь… или у входа?

– Ладно. – Ромчик вздохнул, как уставшая мать-одиночка. – Пойдем вместе. Часы есть?

Сауле достала телефон. Экран загорелся, и они сверили время. И у нее, и на кварцевых CASIO Ромчика было 14:28. Как быстро летело время. Сауле казалось, что с тех пор, как Варма чуть не огрела ее палкой, прошло не больше часа, а оказалось – все пять.

– Встречаемся в три. – Ромчик указал на ряды пахучих сосудов.

Сауле отсалютовала свободной от трости рукой. Прежде чем последовать за своим проводником, Даня подмигнул ей подбитым глазом. Все же он отлично умел управляться с детьми.

Когда знакомые спины скрылись в толпе, Сауле поняла, что погорячилась. Торговцев было полным-полно, но как отделить нужного? Она бестолково покружилась на месте.Пу-пу-пу…

От приторного запаха першило горло. Как будто Сауле заставили ложкой съесть целую банку меда. Причем гречишного. Мать признавала только такой, будто сладость и горечь, пряник и кнут в их доме всегда должны были идти рука об руку. Мысли о меде всколыхнули что-то забытое. Не думая ни о чем, Сауле двинулась на аромат. Тот то терялся среди зловония, то снова возникал, усиливаясь по мере продвижения в глубь трущоб. Там, где лачуги практически врастали в землю от старости, Сауле замерла: аромат меда заполнял собой все, но источника не было видно. Взгляд наткнулся лишь на странный прилавок, зажатый между двумя лачугами. Его хозяин поймал взгляд Сауле и тут же поманил ее.

«А почему бы и нет», – решилась Сауле.

Подойдя ближе, она поняла, что не ошиблась. Да, в обычный день Сауле посчитала бы ассортимент прилавка мусором. Но это был необычный день. При виде облизанных морем зеленых осколков, микросхем, смятой фольги и прочих бесполезных, но современных ей блестящих предметов захотелось плясать.

– Ой, девица, не скромничай. Понравилось – бери!

Торговец напоминал крысу-альбиноса, страдающую алопецией. Бледный, без тени загара и с плешивым ежиком волос. Стоило Сауле подойти, как он сделал вальяжный пас в сторону товаров. На костлявом запястье звякнул браслет. Торговец был не старше Сауле и сидел в окружении мусора, но его движения были степенными, как у какой-то царственной особы.

Прям падишах свалки.

– Откуда товар? – чтобы завязать разговор, спросила Сауле.

– Так с пляжу, девица, – честно признался торговец.

Своими словами он подтвердил, что окрестности Ратты по необъяснимой причине притягивали всякий хлам из чужого,прости господи, мира. Настроение слегка испортилось.

– Приглянулось чего?

Сауле наугад схватила с прилавка будильник, на вид советский. Торговец одобрительно покивал.

– Хорошая вещь, в хозяйстве пригодится.

– И как же?

– Ну что ты, девица, – ни на секунду не растерялся торговец. – Орехи колоть! Бери, за три медных.

Сауле взвесила будильник в ладони.

– Я б взяла, – она сделала вид, что задумалась, – только ведь врешь ты, това.

Ах, как она ввернула местное обращение!

Заметно переигрывая, торговец хлопнул по прилавку.

– Как вру? Това…

Сауле не дала ему продолжить:

– Не для орехов эта штука нужна. Для музыки.

И для наглядности потрясла будильником. Вода внутри не плескалась. Хорошо. На остром лице отразилось недоумение, тут же сменившееся подобострастием. Он запричитал:

– Дурак я, дурак. – Он поднял осколок зеркала и погрозил отражению пальцем. Сердце пропустило удар: на левой руке у торговца не хватало мизинца. А он все продолжал: – Дубина Яр, не признал ученого человека! Девица подскажет Яру, зачем коробочка?

«Соберись, – мысленно ущипнула себя Сауле. – Будет еще время задавать вопросы».

– Ага, а ты ее продашь подороже. Не-е-е, това, так не пойдет. Будем меняться.

– На что? – Торговец Яр смерил ее оценивающим взглядом. В мятой футболке и еще сыроватых джинсах Сауле вряд ли походила на местных богачей.

– Я тебе музыку, ты мне ответы.

Красноватые глаза загорелись, почуяв выгоду.

– Время – деньги, знаешь ли, – протянул Яр. – Давай сговоримся так: ты мне музыку, а я, так и быть, потешу тебя разговором и погадаю еще. Не будет музыки – отдашь обувку свою.

– По рукам!

Проворачивая рычажок позади циферблата, Сауле молилась всем богам, своим и местным, чтобы ей не пришлось встречать мальчишек босиком. Рычажок застопорился и замер. Она успела попрощаться с красными кроссами с ортопедической стелькой, когда будильник в руке дернулся, как разбуженный зверек, и… зазвонил!

Яр, как ребенок, запрыгал на месте. Не зря Сауле предположила, что местные с их любовью к колокольчикам оценят этот богомерзкий звук.

– Работает! – Он потянулся к будильнику, и Сауле подняла тот повыше. – Научи, а?

– Не-а. У нас уговор. Сначала ответы, потом музыка.

К чести, Яр тут же переключился, даже тряпичную ветошь предложил, чтобы гостья присела. Сауле осталась стоять.

– У тебя нет пальца.

Яр хохотнул и снова захлопал по стойке. Бусинки из фольги заскакали в такт.

– А ты, девица, за словом в карман не лезешь. – Он вытер выступившие слезы. – Только разве это вопрос?

– У тебя нет пальца. Почему? – повторила Сауле. Даня от ее формулировок хлопнулся бы в обморок, но сейчас не до вежливости.

Тонкие губы расплылись в крысоватой ухмылке.

– Рыбка откусила.

Он, без сомнений, врал, но Сауле все равно сменила тему. Пересчет чужих конечностей не поможет попасть домой.

– Ты часто здесь бываешь?

– Случается.

– Видел таких, как я? Чужаков?

– Иноземцев? – Яр оживился. – Полно. Северяне заглядывают. Бывает, что и с Ийлина.

Он кивнул на уже знакомых рыжих мужчин. Это было не то.

– А откуда-топодальше?

– С Цадана. – Увидев недовольное лицо Сауле, Яр заискивающе улыбнулся. – Куда дальше-то, девица?

Бесполезно. Последние остатки здравого смысла подсказывали, что спрашивать про людей из другого мира напрямую не стоило. Надежда была на мальчишек.

Сколько там осталось до встречи?

Сауле оживила мобильник:понедельник, 19 сентября, 14:42. Яр подскочил.

– Это что за вещица? Продашь?!

Она пропустила восторженные возгласы мимо ушей. Дата и время – последняя ниточка, которая связывала Сауле с родной реальностью.

Где-то там, скорее всего, родители, вместо того чтобы праздновать победу, ищут непутевую старшую дочь. Полицейская машина стоит на парковке у стадиона, и папа с повисшей на локте Динаркой в блестящем купальнике слушают, как мать ровным тоном растолковывает что-то человеку в форме. Потом она отойдет в сторону и позвонит классухе Андрея: «Алло, здравствуйте. Да, заберем его пораньше. Семейные обстоятельства».

Прежде чем прикрикнуть на Динарку, чтобы та не стояла без куртки, мать посмотрит на экран. Дата и время поверх старого семейного фото с моря. Мать не будет смотреть слишком долго. Уберет телефон и продолжит жить. Инаят Беляева всегда была сильной женщиной.

Сильной должна быть и Сауле.

Последняя попытка, и она пойдет к другой лавке.

– Знаешь, что тут написано? – Яр сощурился, и Сауле который раз за день затрясло. Судя по тому, как складывались его губы, он знал как минимум «п» и «о».

– По-оне… – Он спотыкался на каждой букве. – Дальше не знаю!

От гордости Яр засветился.

– Откуда?!

Сауле гаркнула так, что люди вокруг стали коситься в их сторону.

– Тише ты! Со всей Ратты стража сбежится.

– Ага. – Она не извинилась, но тон сбавила. – Смог прочесть – значит, в курсе, что это за язык.

Надежда погасла, как свеча в ураган. В глазах Яра не отражалось ни одной мысли.

– Это не цермина, – заявил он. – Не единый язык, то есть.

– Откуда знаешь?

– На цермине я читать не умею.

Сауле застонала. Яр подергал ее за футболку.

– Девица, а девица. Садись, посмотрим твою судьбу. – Сауле приподняла бровь, но Яр не отступил. – Уговор дороже денег. Ты мне музыку, я тебе ответы и гадание.

– Да не надо. – Сауле собралась уходить, но Яр насильно усадил ее рядом. От него пахло все тем же горьким медом и солью немытого тела. Мед и соль.Мед и соль! Шторм и поющая девушка.

– Что у тебя за духи?!

Яр вздрогнул.

– Девица, ты меня в Чертог раньше срока отправить хочешь?

Сауле схватила его за плечи.

– Яр, пожалуйста, очень прошу. Знаю, ты вряд ли поймешь, но у меня былочень тяжелый день. – Ее собственное безумие отражалось в глазах торговца. – А начался он с этого проклятого запаха. Так что скажи. Что. Это. Такое?

– Ладно, ладно. Туули тебя унеси, ладно. – Яр освободился из хватки. – Не знаю, откуда ты такая вылезла, девица, что не знаешь простых вещей. Все, что ты видишь вокруг, – он сделал широкий пас, – боги сотворили из чистого слога. И нас с тобой тоже. Вот родился человек, живет со своим запахом, а как помрет – родичи вольют его слог в костер. Дым с ветром смешается и поднимется к небу. В Чертог. Там-то богам не придется гадать, кто пожаловал.

– А это, – он потряс керамическим флаконом, подвешенным на шею за нитку, – мой слог.

– Прямтвой?

Даже Сауле, несведущей в раттских традициях, было ясно, что флакон Яр, говоря по-научному, стырил. Не вязался украшенный лепными узорами и бирюзовой глазурью сосуд с драной засаленной рубахой.

Своим вопросом она нанесла Яру смертельное оскорбление. Он насупился и прижал флакон к груди.

– Мой. Если слог не был дан ему, человек берет сам. – Яр наклонился к Сауле и втянул носом воздух. – Ты пахнешь пылью. Старое застывшее сердце.

Сауле усмехнулась. Год, безвылазно проведенный в четырех стенах, заставит любого покрыться паутиной. А Яр продолжал:

– Но пыль может быть придорожной. Путешествие! – Сауле сама не заметила, как втянулась в гадание. Яр тем временем выудил из кучи хлама мешочек, перевязанный бечевкой. И снова на узле виднелось засохшее пятнышко крови. Яр развязал его. – Сунь руку.

– Почему на веревке кровь?

Яр раздраженно потряс мешком. Внутри загремело.

– Девица, не заговаривай зубы. Сунь.

Ну ладно…

Сауле с опаской опустила руку в недра мешочка.

– То-то же. А теперь хватай первое, что попадется.

– Зачем? – Еще чуть-чуть, и Яр вцепится ей в горло. – Окей, окей. Молчу.

Для порядка Сауле перемешала то, что было в мешочке, достав до самого его дна. Ничего колючего среди хлама, к счастью, не было. Зато нашелся продолговатый камешек с ребристой каймой. Его Сауле и вытащила.

Это был зуб.

Старый и от неизвестного животного, но все же зуб. Яр три раза сплюнул на землю.

– Все так плохо? – В дурные знаки Сауле не верила. Только в хорошие. Так что спросила исключительно из любопытства.

– Ждет тебя встреча. – Яр поднял зуб и повертел. – Это клык. Значит, вцепятся крепко и не отстанут.

– Дай угадаю: чтобы отменить проклятье, нужно купить у тебя амулетик?

Яр сделал круглые глаза.

– Зачем? Судьбу не обманешь. Но можешь еще что-нибудь вытащить. Соглашайся. Взамен на удачу – твоя коробка со светом.

Телефон? Нет уж.

Сауле убрала его в дальний карман, от греха подальше.

– Обойдусь. Давай лучше учись музыку включать. Меня друзья ждут.

Она уже потянулась к будильнику, как Яр поймал ее за запястье.

– Сдурел?

– Да гляди ты. – Яр оказался хватким, и Сауле послушалась. Она посмотрела на руку. На сгибе ладони к потной коже пристало пшеничное зернышко.

– Два знака, – присвистнул Яр. – Везучая ты.

Он подцепил зернышко большим пальцем.

– Сеятель будет вести тебя на пути к цели. Но прежде – опасная встреча. – Он хмыкнул. – Боги любят шутить.

– Ваши боги мне не указ.

– Мне тоже, девица. – Яр пошевелил обрубком мизинца. – Только им до того дела нету.

– Расскажи об этом сеятеле, – попросила Сауле. – Ты говорил про какого-то Туули? Это одно и то же?

Яр снова расхохотался.

– Ой, не могу! – Он схватился за ребра. – Откуда ты такая взялась?

– Из Москвы.

– Кшаночка-северяночка, – пропел Яр. – Видно, при Ирикке Теру в Моцве совсем забыли богов.

– Так расскажешь или нет? – Сауле жалела, что с ней не было Ромчика и его знаменитого блокнота. Незнакомые имена и названия утекали сквозь пальцы.

– Туули – владыка ветра. Один из пяти Создателей Прекрасной Шири. – Яр раскинул руки в стороны. Вид у него был такой, будто он пытался объять не только свой замусоренный закуток, но весь рынок, всю Ратту, вообще весь мир.

Вот как он называется. Прекрасная Ширь.

Яр, уже вошедший в роль сказителя, продолжал:

– Туули возвел единый Йон, побережье, и из песка слепил первых детей, пустив по их телам море. Оттого кровь на вкус солона.

Сауле слушала затаив дыхание. Шум рынка отошел на второй план, и только тиканье оживших часов задавало ритм голосу торговца.

– Туули дал людям свободу, но только давно не проверял, как те распорядились подарком. Он слишком древний, чтобы ему до того было дело. А вот Сеятель – молодой бог. Щедрый.

– И какой из его подарков лучше свободы?

Яр фыркнул.

– Хлеб. Он научил людей выращивать хлеб, вести годам счет и не пить сырую воду.

«Умный бог», – тут же решила Сауле. Проснувшееся предчувствие червяком зашевелилось в желудке.

– Раз это молодой бог, то откуда он взялся?

– Откуда вообще боги берутся. – Яр откинулся на свою кучу хлама, тут же потеряв прежний ореол таинственности. – Сеятель, говорят, иномирцем был. Заявился в кшанское поселение в обличье паренька в странной одежке. Потом чудеса творить стал. Прожил сотню лет, разъезжая по Шири, да и затосковал по родному миру. И ушел.

– Ушел? – прохрипела Сауле. – Давно?

– Лет триста как. С того дня люди отсчет и ведут. – Яр обеспокоенно заглянул ей в лицо. – Девица, ты чего?

Сауле схватила его за руки и стала трясти. Зазвенели браслеты.

– Яр! Ты понимаешь, что это значит?

Она вскочила даже без помощи трости. Тяжесть, которую Сауле прежде не замечала, упала с плеч.

– Можно вернуться!

Можно вернуться домой!

Неважно, что придется для этого сделать. Сауле задумалась, как сообщить новость мальчишкам. Подержать интригу или с ходу, без подготовки закричать, когда они вернутся. Ноги звенели, как перед забегом, и без возможности рвануть с места Сауле стала ходить туда-сюда. Яр следил за ней, как кошка за мухой.

Часы, точно. Сауле поняла, что все еще держит их в руке. Объяснять Яру, как работает будильник, оказалось не сложнее, чем в свое время учить Андрюху кататься на велике.

– Гляди: этот рычажок устанавливает время сейчас, а второй – когда хочешь, чтоб заиграла музыка.

Сюрприз-сюрприз, он не знал, что такое время. Сауле завела часы по Москве, на 14:57, а сам торговец поставил будильник. До «музыки» оставалось пять минут.

Заметив, как Яр возится с механизмом, оттопырив обрубок мизинца, Сауле отвела глаза.

– Почему ты так не любишь этого Туули?

Яр отвлекся от будильника и задумчиво потянул за кольцо в правом ухе.

– Тяжело чтить родителя, если ты нелюбимый ребенок. Когда одни рубят, а вторые лежат под ножом…

– Сауле!

Даня протискивался в их сторону, возвышаясь на голову над прохожими. Позади красным пятном мелькнул Ромчик. Они выбрались на пятачок у прилавка, и Сауле увидела, что карманы толстовки набиты грушами.

– Там такая милая женщина. – Даня достал одну и, вытерев о майку, кинул Сауле. Вторая полетела Яру. – Привет!

Даня поприветствовал его, как учили пастушки, но стушевался при виде чужой калечной ладони.

– Ну привет.

Яр подмигнул и заправил волосы за ухо. Те бессердечно остались торчать. Желтые зубы впились в грушу, и сок потек по подбородку, капая на рубаху.

– Яр – мальчишки, мальчишки – Яр, – представила Сауле. – Он предсказал мне опасную встречу и покровительство бога. Угадайте какого?

– Вы тутгадали?

– Никогда не меняйся, Ромчик, ты чудо, – с набитым ртом пробубнила Сауле. Сообщать радостную новость на голодный желудок было кощунством.

– Могу и тебе погадать. – Яр поднялся со своей кучи мусора, подошел вплотную и принюхался. Ромчик отшатнулся. – Не чувствую твоегослога.

Он пропустил непонятное слово мимо ушей.

– Потому что я моюсь.

Сауле чуть не подавилась. Яр вдруг поменялся в лице, отступив за стойку. И без того не тронутое солнцем лицо стало бескровным.

– Рома! – Даня неодобрительно покачал головой. – Ты человека обидел.

Как под гипнозом Яр смотрел на что-то за их спинами. Боковое зрение выцепило из толпы синие пятна рубах.

– Стража, – прошептал он и нырнул в прореху между домами. Не желая проверять судьбу, Сауле прыгнула следом.

Закуток, у которого Яр оборудовал лавку, оказался жутко узким для четверых. В бок упиралась веснушчатая коленка, а на ухо дышал Ромчик.

– Моешься, а зубы не чистишь, – просипела Сауле.

– Тихо!

Яр выглянул из-за угла.

– Какая честь, сама дружина.

Стараясь не делать лишних движений, Сауле потеснила торговца. Проклятая челка лезла в глаза. Сквозь нее она с трудом разглядела окруживших Ярову лавку, но все же заметила блеск металла на их поясах.Мечи.

Отлично.

Стражники о чем-то переговаривались.

– Он пять ночей тут сидел. Заработать пытался, – заметил белобородый, который, без сомнений, был старшим в этой троице.

– На что? – Парнишка, явно стражник-стажер. Третий, которого Сауле с легкой руки окрестила Главным Говнюком, пнул прилавок так, что тот разлетелся на доски. Яр вздрогнул.

– Ясно на что. Все они, нелюди, на север ползут, а дозору взятку надо.

– Так ты ж сам только с дозора.

Наслушавшись, Сауле нырнула обратно.

– Ты че, аферист?!

Со всех сторон зашикали.

– Он в розыске, – прошипела она. – Нас же всех загребут из-за него.

– Я вас с собой не звал. Если вы с тамгой, чего прятаться полезли?

– Яр, Сауле, пожалуйста, – взмолился Даня.

Вовремя, потому что за углом послышался хруст сапог о разбросанный по земле хлам. Сауле перестала дышать. Она была ближе всех к краю, и запах, исходящий от стражника, защекотал ноздри. Его слог, видимо, вонял псиной и хвоей.

Хоть бы не чихнуть.

– Натаскал же. – Главный Говнюк подковырнул носком сапога мусор. Если бы Сауле захотела, то могла бы легко коснуться его плеча.

– Мехто, не стой, – окликнул Старший. – Опросим лавочников, может, видели чего.

– А потом обедать, – гоготнул Мехто.

– Всё еда на уме.

Мехто ничего не ответил и, насвистывая, пошел назад. Даня выдохнул Сауле в затылок. Она обернулась, разминая затекшую шею.

Крыши лачуг нависали над их укрытием внахлест, не пропуская солнечные лучи. В полумраке выделялся один только Яр, одетый в белое, и еще кварцевые часы на запястье Ромчика. Он как раз привычным жестом поправлял прическу.

– Пронесло. – Даня принюхался. – Так медом пахнет.

Циферблат оказался перед глазами у Сауле. Она прищурилась.

– Это от меня, – пробурчал Яр.

Стрелки светились желтоватым неоном, замерев на положенном месте.

– Фу.

Ромчик засунул руки в карманы, но Сауле успела разглядеть время.

Три минуты четвертого.

«Не надо, – взмолилась Сауле, – я и так не сплю».

Будильник, глухой к ее просьбе, зазвонил. Яр вынул его из кармана и швырнул Сауле.

– Отключи!

Сауле кинула обратно.

– Я-я… Я не умею!

Вернувшись к Яру, звонок дернулся в последний раз и затих сам. Поздно. Кто-то, спотыкаясь, бежал в сторону их закутка. Даня выбрался вперед, когда из-за угла показался перепуганный стражник-стажер. Он сам не ожидал встречи и замер, для уверенности цепляясь за рукоять меча в ножнах.

– Пожалуйста. – Даня приложил палец к губам.

Стражник растерянно захлопал глазами.

– Хорош копаться!

Голос Мехто привел того в чувство.

– Они здесь! – В эту же секунду Яр рванул. Чуть не сбив Даню и стражника с ног, он понесся прочь. Сауле дернулась в освободившийся проход, но дорогу преградил подоспевший Старший. Мехто, тяжело дыша, появился следом.

– Бросил вас дружочек. – Он сплюнул под ноги. – Не печальтесь. Мы-то уж вас не оставим.

Опасная встреча, ага. Все же надо было взять амулет.

Их пинками вытолкали наружу и поставили к стенке.

«Хорошо, расстрела можно не бояться», – размышляла Сауле, прижатая щекой к каменной кладке. Стражники по очереди ощупали их, отняли сумку у Ромчика и рассыпали груши.

– Обернуться! – скомандовал Мехто.

Они обернулись.

– Руки.

По кивку Старшего Стажер стал считать пальцы. Когда дошла очередь Сауле, она показала только левую. Потому что в другой сжимала трость. Стажер потянул за мизинец, будто проверяя на подлинность. Вспомнился папин мерзкий розыгрыш, и губы сами сложились в нервной ухмылке.

– Смешно, кшанка? – Когда Мехто шел, пузо опережало его на два шага. – Давай пальчики.

– У нее все на месте. – Стажер уже переключился на Ромчика.

Тыльной стороной меча Мехто постучал по протезу.

– Кроме ноги.

Этого Сауле стерпеть уже не могла.

– Лучше без ноги, чем с вонючим слогом, – процедила она и тут же получила пощечину.

Даня дернулся, но Старший не дал ему двинуться.

В ушах звенело так, будто в каждое засунули по будильнику. Брызнули слезы. Стыд какой. Перед глазами плыло, но она вздернула подбородок и уставилась прямо на стражника. Сауле Беляева всегда была гордой. И тупой.

– Еще захотела? Может, тебе и вторую ногу отхватить? Как тебя вообще в город пустили, конокрад?

Конокрад?

– Думала, тут за ворованного коня ей ничего не будет, – хохотнул Стажер. Чужое злорадство придало ему уверенности.

Мехто занес руку, и Сауле дрогнула.

– Все вы такие. – Вместо удара он самодовольно погрозил пальцем. – От хозяев бегать смелые, а как отвечать – трясетесь.

Он похлопал Сауле по вспухшей щеке. Капля крови сорвалась с лопнувшей губы и поползла к подбородку. Ногти впились в кожу ладоней, но это не принесло ясности мыслей – наоборот.

Больно. Одно-единственное слово заполнило голову. Больно и стыдно, будто Сауле снова стала школьницей, которой влепили оплеуху за двойку. Мать никогда не отрицала, что ее били, но извиняться тоже не спешила.

– И нас так воспитывали. – Мать пожимала плечами и делала радио громче. Все тяжелые разговоры у них происходили по дороге из продуктового. Там же, на переднем сиденье черного джипа, она поклялась себе, что и пальцем не даст тронуть Динарку. Сауле тогда было десять, а сестре – всего семь.

Стажер тем временем стал потрошить сумку.

– Эй!

Старший преградил Ромчику дорогу.

– Стой, раб. – Он не оскорблял, просто констатировал факт. – За бегство положены только плети. Прольешь кровь дружинника и знаешь, что тебя ждет?

Смерть. Ему не нужно было договаривать.

Рабы, хозяева, люди без пальцев, плети. Одни рубят, а вторые лежат под ножом. Сауле посетило запоздалое озарение.

– Вот за кого вы нас приняли, – выпалила она. – За беглых рабов.

– Как заговорила! – покачал головой Мехто. Он как раз долистал блокнот и швырнул на землю.

– Погоди, – перебил его Старший.

– Все пальцы у нас на месте, – напомнил Ромчик.

– На землях бога свободы люди могут говорить с кем захотят. Даже с беглыми.

Старший стражник с недоверием выслушал ее тираду, но дал продолжить. Зрение стало туннельным, отсекая все лишнее.

«Давай, Сауле, если будешь болтать так же хорошо, как бегаешь, сегодня никого не казнят», – она подбодрила саму себя.

– Он украл чей-то аромат. – Она вспомнила расписной флакон. – Пойми мы это с друзьями раньше, сами бы притащили его к вам. Вернули пропажу. Без слога ведь ты кто?

– Нелюдь. – Стражники неосознанно потянулись к своим склянкам на шеях. На месте Мехто Сауле бы не держалась за масло, пахнущее собакой в сосновом лесу. Тем не менее помешательство местных на парфюме оказалось полезным.

– У кого хоть украл-то? Скажем ему спасибо за наши тумаки.

– У простого торговца, – ответил Старший. – Не бойся, он свое уже получил.

Это было почти извинение. Отлично!

– За то, что проглядел вора? – влез Ромчик. И все испортил.

– Нет, что упустил слог невесты советника, – проболтался Стажер, за что тут же получил затрещину от Мехто. Впрочем, он, видимо, привык, потому что даже не сбился: – Вы, товы, не серчайте. Покажите тамгу и идите по ветру.

Как щенок, верно выполнивший команду, Стажер повернулся к Старшему. Тот одобрительно кивнул.

Ах да, тамга. Местный символ свободного человека. Как будто полного набора пальцев недостаточно. Прежде чем Сауле успела выдумать отговорку вроде «съела собака» или «беглец стащил», Даня сделал вид, будто ищет что-то в карманах шорт.

– Сейчас, сейчас.

Если достанет паспорт, то она прикончит его сама.

– Быстрее, – взорвался Мехто. Даня закивал, как фигурка на приборной панели.

Он вообще отмалчивался, с тех пор как их вытащили из укрытия на оживленную площадь. Вокруг даже успела собраться толпа зевак, ждавших исхода сцены. Чужаков было немного – одни белобрысые местные. Зато во втором ряду мелькнул некто с тюрбаном на голове, который подбирался, чтоб разглядеть получше.

Тяжело им тут жить без телевизора.

Даня наконец перестал ворошить карман. Он не выглядел как человек, нашедший искомое, скорее, как тот, кто пытался оттянуть неизбежное. Под взглядом Мехто его улыбка дрожала, как флаг на ветру. Глаза блестели.

– Простите.

Сауле не поняла, что произошло. Просто в одну секунду Мехто возвышался над ними, а в другую – стоял на коленях и выл. Кровь грушевым соком марала рубаху. Сжимая нос, Мехто попытался подняться. Злые слезы заливали багровое, как у кричащего младенца, лицо. Открытая ладонь Дани врезалась в ухо стражника. Хлопок – и тот повалился в пыль. Не было замахов, пафосных слов, поединка. Просто два практичных выпада от груди.

Булькающие стоны лежащего привели Старшего в чувства. Позабыв про меч в ножнах, он стал сокращать дистанцию.

– Това, не стоит.

Даня стоял, дыша как загнанное животное. Он больше не улыбался.

Когда Стажер набросился справа с мечом наголо, Даня отпрыгнул назад. Лезвие вошло в землю у его ног. Стажер попытался выдернуть – слишком медленно – и захрипел. Колено Дани пришлось ему в ребра. Он задыхался, но продолжал хвататься за воздух там, где секунду назад был меч. Перехватив рукоять, Даня пошел на Старшего.

Даня двигался как пьяный, но без труда оттолкнул ее, стоило преградить дорогу. Лезвие волочилось за ним, оставляя борозду на земле. Невозмутимый Старший стоял, напоминая утес, ждущий удара волны.

Что делать?!

Напуганный Ромчик топтался на месте, не решаясь приблизиться. Сауле схватила его за плечо. Лучшее, что они могли сделать, – это не мешать. Говорил в ней страх или здравый смысл? Может, всё вместе. Даня тем временем остановился в метре от Старшего.

– Убей его! – взревел Мехто.

– Не лезь. Он в своем праве. – Старший обратился к Дане, и в его голосе не было ни злости, ни жалости. Только уверенность в скором исходе. – Мехто получил, что заслуженно. Юль – дело другое. Тебя будут судить за его кровь. Но сделай шаг, и я сам вынесу приговор.

Даня замер, опираясь на меч, будто тот один держал его на ногах. Буря черных волос спадала на плечи. Больше всего на свете Сауле хотелось развернуть его к себе и заглянуть в лицо, но она не смела двинуться с места.

– Что будешь делать,сынок?

Одно слово. Его оказалось достаточно, чтобы выдернуть Даню из забытья. Он поднял голову и будто в первый раз оглядел поле прошедшей битвы: лежащего на земле Мехто, «стажера» по имени Юль, который хрипел и держался за бок, кровь на земле. Пальцы разжались. Меч выскользнул. Судорога прошла по напряженному телу, и ноги не выдержали.

Сауле и Ромчик не успели подбежать, но другой человек успел. Выскочив из толпы, Даню поймала женщина. Перекинув обмякшую руку через плечо, она стала шептать что-то в закрытое волосами ухо.

– Какое дело у вас с моими детьми? – Последнее, что Сауле ожидала услышать от незнакомки.

– Вашего сына будут судить за нападение на людей кирье. Остальные свободны, как покажут тамгу.

С горькой улыбкой женщина покачала головой.

– Кирье стоит лучше выбирать дружину, если с ней могут сладить дети торговки. – Рука в длинной кожаной перчатке взметнулась вверх. – Смотрите сколько влезет.

Весь сыр-бор оказался из-за железной бляшки диаметром с бутылочное донышко, украшенной волнистым узором. Сауле не сомневалась, что на ощупь та ледяная.

Женщина поднесла тамгу так близко, что могла бы щелкнуть Старшего по носу.

– Всё. – Она спрятала тамгу за пояс и обратилась к обступившим их людям: – Расходитесь! Не на что здесь глазеть!

Она замахала на прохожих, как на назойливых голубей. Толпа стала редеть. От крика Даня пришел в себя и встал в полный рост, оказавшись на две головы выше спасительницы. Впрочем, тюрбан, скрывавший волосы, чуть вытягивал ее рост.

– Я готов к любому наказанию.

– Ничего не готов. – Ромчик пихнул Даню в бок. – Он же бросил меч!

Старший потрепал Ромчика по голове.

– Он напал на младшего дружинника. Без оружия, что будет донесено до совета. Всё по справедливости.

Его слова доносились до Сауле как сквозь толщу воды.

Что он такое несет, блин? Старший на глазах раздувался от своего нереального чувства справедливости. Сауле хотелось схватить его белую бороду и вырвать с корнем только за то, как он смотрел. Но это была бы старая Сауле.

Старая Сауле бы не стала терпеть пощечины. Старая Сауле кинулась бы на помощь, отпинывалась бы и била, била, била, как в последний раз, а не стояла словно вкопанная, пока едва знакомый парень защищает ее честь, как сраный средневековый рыцарь. Старая Сауле первой поймала бы друга, который готов упасть. Но старая Сауле умерла, и нет смысла откачивать то, что уже начало гнить. Новая Сауле могла только чесать языком.

Ну и пусть, если делала она это круто.

– Наказания не будет. – Сауле позволила голосу дрожать, позволила обиде и страху перекипеть через край и ошпарить всех, кто посмеет возразить. – Вы говорите о справедливости.

Она припечатала слова ударом трости.

– Тогда почему, скажите, Даня должен был ждать, пока младший дружинник его зарубит? Пошел бы под суд Юль, если б мой брат умер? – Старший открыл рот, но Сауле не дала ему говорить. – За пролитую кровь ждет смерть, вы сами сказали. Но Даня не пролил крови, кроме той, на которую имел право.

Последнее Сауле говорила, стоя вплотную к Старшему. Собственное хриплое дыхание эхом отзывалось в ушах.

– Можете идти.

Чего?

– Ты слышала, девочка. – Старший отмахнулся от возражений Мехто.

Женщина в тюрбане схватила Сауле под локоть.

– Шагай, – ее шепот дрожал от ликующего веселья, – пока старик не передумал.

Сауле позволила утащить себя прочь, в гущу рынка. Людской поток подхватил их и унес, кидая от лавки к лавке, пока те не стали редеть. Они выбрались ровно в тот момент, когда тело решило отомстить за день беспрестанного бега. Стопу от пальцев до пятки сжало в судороге. Сауле врезалась в чью-то спину, но из-за пятен перед глазами не сразу поняла, кто перед ней.

Фантомные боли почти всегда идут в комплекте с протезом. Об этом предупреждают врачи, пишут на форумах, даже показывают в кино. Сауле слушала, читала, смотрела, но с упрямой уверенностью твердила: к боли она готова. Человеку, который хнычет после разбитой коленки, нечего делать в большом спорте. Но сейчас она захныкала. Оказалось, если нет у тебя никакой коленки, а она все равноболит, папа не придет, чтобы нарисовать на ней йодовую сетку. Чаще всего фантом появлялся по ночам, и Сауле с криками просыпалась, будя весь дом. Ей прописали таблетки, но от них мир становился мутным и вязким, как студень. Гипноз и гомеопатия следующими полетели в помойку. Тогда родителям предложили зеркальную терапию. Это когда полчаса в день сидишь с зеркалом между ляжек, сгибая и разгибая правую ногу. Глупый мозг видит отражение и думает, что обделенная левая наконец получила внимание. Фантом отступил, но спокойный сон так и не вернулся. Побочкой таких сессий оказались кошмары, в которых злая близняшка Елуас выбиралась из зеркала и, издевательски гогоча, бегала на двух здоровых ногах вокруг кровати. Начинало казаться, будто теперь за любую радость придется возвращать долг.

Умелые руки стянули протез, и от чужих прикосновений кожа покрылась мурашками. Сауле не помнила, как оказалась на земле лицом к лицу со спасительницей. Пара глаз, огромных, синих, обрамленных темными густыми ресницами, смотрели на нее с неприкрытым беспокойством. Синий никогда не был любимым цветом Сауле, но этот взгляд мог сдвинуть красный с пьедестала.

– Ты как? – Напряжение с культи постепенно спадало. Женщина знала свое дело.

Вопрос поставил Сауле перед выбором: распустить сопли, жалуясь на несправедливость стражи, или же собраться. Она выбрала второе и мысленно ударила себя по голове кувалдой. Вот такой вот спортивный способ вернуть себя в чувство. Сауле поморщилась и наконец вместо ответа сама задала вопрос:

– Почему меня назвали конокрадом?

– Кто? – улыбнулась женщина.

Сауле чуть не взвыла. То ли от необходимости это произносить, то ли от волнения перед спасительницей.

– Двое из стражи, когда увидели… – Она, конечно же, запнулась. Всякий раз так.

– В Ратте за простое воровство отрубают руку.

А за кражу коня – ногу. – Женщина говорила так спокойно, будто сообщала Сауле время. – Но ведь это не твой случай?

Вместо нормального ответа вышло какое-то мычание. Рука без перчатки переместилась с бедра на лицо. Ее пару раз нетерпеливо похлопали по щеке. Сауле поморщилась: боль от недавней стычки с Мехто еще не прошла. Как и не прошла обида от оскорбительной клички.

Ко-но-крад. Три дробины прямо в висок.

Надо думать, это не последний раз. Шок от провала в другой мир прошел еще десять тысяч лет назад (хотя до конца дня еще далеко), зато теперь появился ужас: Ратта – это вам не курортный городок у Черного моря, где максимум, чего стоит опасаться, – так это разводил и пищевого отравления. Здесь попытка отстоять свою безопасность обернулась двумя разбитыми рожами, одним травмированным Даней и униженной честью Сауле. От такого оправиться будет сложнее.

Спасительница обернулась на шум.

Мальчишки догнали их слегка помятыми, зато с полными руками канцелярского хлама. Ромчик любовно прижимал его к себе. Значит, под шумок удалось стащить все, что стража высыпала из сумки.

– Все хорошо? – Даня обеспокоенно заглянул в лицо Сауле.

Как же она обожала бессмысленные вопросы! Дома за невинный вопрос «обедаешь?», когда человек застыл с ложкой супа у рта, можно было нарваться на пулеметную очередь из папиных подколов. Мать обычно закатывала глаза и отвечала: «Кому-то пора заказать очки».

– Да, просто позагорать решила.

Сауле подставила лицо солнцу.

– Она в порядке.

Ромчик плюхнулся рядом и стал набивать опустевшую сумку вещами, которые передавал ему Даня.

Спасительница сидела на земле, скрестив ноги. Она сохраняла дистанцию, но, не осознавая этого, продолжала подаваться вперед. Беспокойные пальцы комкали и без того мятую ткань шароваров, будто кошка втягивала и вытягивала когти в знак крайнего удовольствия.

«Да она мне в мамы годится, – пронеслась мысль. А еще: – За нами, кажется, наблюдают. Даже не так: нас оценивают…»

И Сауле во что бы то ни стало захотелось получить высший балл.

– Сауле. – Она сложила местное приветствие.

Черные брови взметнулись вверх, и спасительница всхлипнула. Оказалось, от смеха. Она смеялась с открытым ртом, ничуть не заботясь о том, как выглядит для окружающих.

– Ох-х. – Женщина восстановила дыхание, промокнула глаза рукавом и вмиг стала серьезной. – Этот жест оставь хозяевам и рабам. Мы здороваемся иначе.

Женщина крепко пожала руку Сауле.

– Марфа.

Затем так же познакомилась и с мальчишками, задержав руку в Даниной ладони на пару секунд дольше. Закончив сборы, Ромчик застегнул сумку.

– Кто эти «мы»?

– Расскажу по дороге. – Марфа поднялась на ноги. – Нас и так уже заждались.

Оставив рынок позади, они оказались на окраине. Люди Ратты предпочитали селиться повыше, откуда река казалась не толще нитки, а море приветливо расстилалось для кораблей. Должно быть, в окружении стен и крепких мостов они думали, что могут заковать в цепи не только подобных себе, но и саму природу. В шаге от пропасти пробираясь по скользким камням, Сауле посоветовала бы им подумать еще раз.

Река металась меж скал, взбивая свои воды в желтую пену. Рассерженный заточением поток прогрызал породу, и снизу большая часть островов напоминала грибы: тонкая ножка и широкая червивая шляпка. Живущие наверху не подозревали, как шатко их положение. Ратта была великаном на рахитичных ногах.

Опьянев от вида, Сауле качнулась вперед и, к своему стыду, вскрикнула. Каменная крошка посыпалась вниз.

– Нормально-о-о!

Чтобы успокоить Даню, пришлось переорать рокот потока. Марфа, резво скакавшая впереди, обернулась и помахала им. Все отвесные стены островов, как гнездами ласточек, были изрезаны пещерами. Некоторые для приватности и тепла жители затянули тканью, в каких-то, вопреки ветру, горели костры. Если в вашей компании не имелось ангела с парой рабочих крыльев, добраться до пещер было решительным образом невозможно.

Их ангелом оказался заросшего вида дед, а крыльями – хлипкая тарзанка, протянутая через пропасть. Марфа бросила деду монетку, и у Сауле скрутило кишки.

– Кто первый? – спросила Марфа, глядя только на Даню.

Кишки скрутило еще сильнее.

Так Сауле оказалась на краю, сжимая ногами тарзанку. Сырость сидушки просачивалась сквозь джинсы, пальцы дрожали. Мнимая страховка, которой ее обвязали, при падении послужила бы скорее удавкой. Дальний конец веревки скрывался в темной пещере на другой стороне.

«Интересно, что убьет меня раньше, – Сауле сглотнула подступившую тошноту, – высота или красивые женщины за сорок? Сама виновата».

Ромчик пытался казался спокойным, но то, как отчаянно побелевшие пальцы цеплялись за выданную на сохранение трость, выдавало его с головой. Он боялсяупасть. Сауле хотелось как-то отвлечь Ромчика от мыслей о высоте, но она не успела. Марфа дала отмашку. Обломком зеркала дед подал знак на другую сторону.

Сауле могла выбрать любые последние слова: от мейнстримного «поехали!» до двусмысленного «увидимся на той стороне!».

Но сказать ничего не получилось.

Получилось только орать.

Земля исчезла из-под ног. Тарзанка нырнула вниз. Отпружинив, закрутилась в полете. Свист воздуха раздирал уши, Сауле обнимала веревку и визжала, визжала. Свет пропал, и тарзанка на полной скорости влетела в пещеру.

Вместо того чтобы в лепешку разбиться о камень, Сауле вписалась в стог мокрого сена.

– Уф, – выдохнула Сауле.

– Шевелись, – сказала Варма, выковыривая ее на поверхность.

Честно, Сауле была нисколько не удивлена. Вот ни капельки.