Но когда оказались на платформе Можайска, настроение у Бориса вновь поднялось. Он распахнул кожаную куртку, поднял руки, тряся пустой бутылкой аперитива, и, показывая людям и веселому солнцу застиранную серо–белую джинсовую рубашку, громко объявил:

— О–о, вот и сошел на эту убогую землю коронованный принц Армагеддона!

— Кончай, Мускат, — одернул его Дэн, — а то загребут раньше времени. Вон менты выпасают...

Борис послушно спустил бутылку в урну.

Вслед за вышедшими из электрички мы миновали ж/д полотно и оказались на привокзальной площади. За нею, конечно, — рынок.

— Пивка для рывка?

— Зачем понижать? Лучше еще аперитива.

Взяли бутылку “Рябины на коньяке”. Пошли дальше. После рынка — узкая асфальтированная дорожка, а справа и слева болотистый пустырь. В кювете валяется то ли пьяный, то ли умерший.

— Ну и куда мы идем? — беспокоился Борис, теряя приподнятое настроение.

Дэн не унывал:

— Сейчас найдем центр, а там и все остальное.

Пустырь сменился лесочком, среди которого вкривь и вкось стоят пятиэтажки. Деревья окружают их настолько густо, что кажется — коробки домов спустили сверху на вертолете на свободные от тополей и берез пятачки.

— Можайцам ништяк здесь, наверное, — с ухмылкой сказал Дэн. — Летом зазеленеет — и сидят, как в погребе. Сейчас вон полутьма, а когда листья...

Шедшие впереди люди постепенно растворились. И вот мы одни в лесу, перемешанном с дремлющими жилищами. Прохожих нет. Мы остановились, не зная, куда направиться.

— Ну–у, Синяя Дыня, завез! — Борис разочаровывался все сильнее.

— Э, кончай меня доставать. Сам же вчера орал: поехали хоть куда из Москвы, в любое место, где есть гостиница и кабаки.

— А ты видишь здесь гостиницу и кабаки? Полный отстой...

Из–за деревьев вынырнула женщина.

— Во! Как раз спросим.

Женщина туманно объяснила, где центр Можайска.

— Пойдете еще прямо, потом направо. Там девятиэтажные дома будут. Вот это и центр.

Искали долго, упорно, но вместо центра оказались вновь на пустыре. На этот раз не болотистом, зато овражистом. И на нем как попало стояли пятиэтажки. Метрах в трехстах друг от друга.

— Вот для маньяков идеальное место, — сказал я, оглядываясь. — В темноте сел у тропинки, дождался одинокую телку и — в овраг.

— Что, Хрон, останешься? — хмыкнул Дэн.

— Я пока не маньяк. Если что, приеду сюда...

В каких–то зарослях помочились, бросили пустую бутылку из–под аперитива. Закурили. От непонятности нашего положения даже действия алкоголя не чувствовалось. Словно газировку хлебали все утро.

— Какие варианты? — нервно поинтересовался Борис. — Где кабаки, девочки, праздник?

— Вон, — первым заметил я, — девочки сами идут. Жизнь налаживается.

По тропинке в нашу сторону движутся три девушки. Как раз три, как в сказке!

Мы пошли навстречу, строя планы знакомства. Сначала узнаем про гостиницу, кабаки. Потом пригласим посидеть...

Вот поравнялись, Борис ласковым голоском спросил, где центр города. Одна из девушек махнула рукой куда–то позади себя. Мы разминулись.

— А дальше? — проговорил я разочарованно.

— Да им же лет по двенадцать всего.

— И что? Самое то!

— Я не педофил в отличие от тебя.

— Блин, еще у Достоевского, там, помнишь, Раскольников с пятилетней...

— Во–первых, не Раскольников, — учительским тоном стал объяснять Борис, — а Свидригайлов. А во–вторых, ему это просто снилось.

Спорить с Борисом бесполезно — он в литературе сечет. Но можно поспорить о другом:

— Сто лет назад это снилось, а теперь должно становиться реальностью. Человечество же прогрессирует, развивается...

Борис подвел итог:

— Вот что делает с человеком семейная жизнь.

— Уже и жрать хочется не на шутку, — мрачным голосом признался Дэн.

Нашли мы девятиэтажки. Стоят две, кажутся намного выше московских. В Москве–то они на каждом шагу, примелькались, а здесь — в натуре вавилонские башни среди окружающей их мелюзги.

Сначала мы, ясно, обрадовались. Борис вновь распахнул куртку и стал кричать о куражах... Но ничего стоящего рядом с девятиэтажками не было. Гастроном, банк, школа, пяток ларьков. Вот и весь центр?..

— Поехали на хрен отсюда, — решил Борис, — пока день не совсем пропал. Вернемся в Москву, забуримся куда–нибудь в клуб. Оттянемся.

— Надоели клубы, да и цены там... — Дэн кисло сморщился, покорно направляясь за Борисом в сторону железной дороги.

Я потащился следом. Как мечтал об отвязке, как готовился к ней, спешил на встречу с ребятами, а оказалось, что все впустую. Очередной облом. Из таких вот обломов и жизнь состоит. Напридумываешь кучу чудесного, сладкого, вроде и легче станет, силы и желание жить появляются, а захочешь реализовать напридуманное — тут же облом.

Вот и платформа. Мороженщица дремлет под разноцветным зонтиком.

Стенда с расписанием нет. Подходим к будке, где касса.

— Когда ближайшая до Москвы?

— В шестнадцать двадцать четыре, — отвечает женский голос из–за зафанеренного окна.

Дэн смотрит на часы на руке.

— Еще два с лишним часа! Почему так долго?

— Отменены остальные. На дороге ремонт.

— Ептать!

Отошли от кассы, стали жевать купленную по пути колбасу, пить пиво. Скамейки заняты дремлющими, готовыми к долгому ожиданию электрички людьми.

— Ну и уикенд! Ну и сказочный раскураж! — горько восклицает Борис, стягивая с колбасного кружочка пленку оболочки. — Со слезами до пенсии вспоминать буду!..

Дэн быстро съел несколько бутербродов, выглотал пиво в позе горниста и снова подошел к будке.

— Скажите, а в этом... в этом городе гостиница есть? Кафе приличные? Музей, вообще — достопримечательности?

— Да какой у нас музей... Все в Бородине... Гостиница вроде есть и кафе само собой. А достопримечательности, хе–хе... Рынок — лучшая достопримечательность.

Дэн уцепился за известие, что есть гостиница; видно, хочется ему доказать Борису, что не в полный отстойник он нас завез, что и в Можайске отдохнуть можно.

— А где они, где? Мы вот искали, ни фига ничего...

— На Комсомольской площади были? — спрашивают из будки.

— Нет, кажется.

— Вот там у нас жизнь, говорят. Вся молодежь там вечерами шнуркуется.

Долго и упорно Борис сопротивлялся новой экспедиции к центру Можайска, — он уже настроился на Москву, на ночной клуб “Свалка”, деньги в уме рассчитал: столько–то пропьет перед входом в клуб, столько–то внутри, столько–то проиграет на бильярде, на автоматах.

— Давай, Мускат, не ломайся! — уговаривал Дэн. — Если уж заехали, надо выжать отсюда все возможное. Не рушь праздника!..

— Не вижу я здесь праздника, — ворчал Борис, но все же узнал у кассирши время вечерних электричек. — Ладно, посмотреть можно, что там за жизнь. Если хрень — поеду на шестичасовой. И не позже!

На привокзальной площади слева автобусная остановка. Как по заказу — потрепанный, кособокий “ЛИАЗ”. Спрашиваем:

— Этот идет до Комсомольской площади?

— Идет, идет, отсюда все идут, — лениво бубнят из салона.

Дэн расстался с шестью рублями, взамен кондукторша дала три билетика.

Пассажиры шушукаются друг с другом. У многих сумки, пакеты — наверно, из Москвы приехали или здесь на рынке хавчиком запасались.

— Ну что, долго будем стоять? — нагло поинтересовался у Дэна Борис.

— Мускатыш, все, ты достал! Вали на вокзал — надоело!

— Ладно, не дергайся, — Борис сделал тон шутливым. — Я понимаю тебя как Благо, но что–то ощущаю постоянно как Зло.

Дэн отвернулся к окну, а Борис переключился на меня:

— Кстати, еще вспомнил из Одинокого!

— Ну? — Я не против разнообразить ожидание отъезда.

Перед тем как декламировать, Борис кашлянул, слегка закатил глаза. В это время в кабину влез водитель, завел мотор...

Пищи сладкой, пищи вкусной

Даруй мне, судьба моя, —

И любой поступок гнусный

Совершу за пищу я.

В сердце чистое нагажу,

Крылья мыслям остригу,

Совершу грабеж и кражу,

Пятки вылижу врагу.

Я свернусь бараньим рогом

И на брюхе поползу...

— Быдляцкое, — перебил, повернулся от окна Дэн. — Мускат, ты же, помню, ненавидел быдло больше всего, а теперь...

— Это не быдляцкое! Быдло не пишет таких стихов. Оно вообще молчит, а вякает только в стае. А эти стихи — откровение индивида! Экзистенциальный кошмар!

— Дерьмовые стихи. — Дэн уперся.

— Зато честные, — сказал я. — Я б тоже написать такие не отказался.

— Ах–ха–ха! — захлебнулся Дэн в хохоте. — Вот Хронышу как раз они подходят! У него как раз об этом все мысли: выжрать, пожрать и свалиться.

— Ну уж ты у нас интеллигент чистоганный!..

Автобус вроде только начал свой рейс, а уже, заметили, оказался среди полей.

— Э, а когда Комсомольская площадь? — забеспокоился Дэн.

— Уж проехали, — ответила одна из пассажирок.

— Да что за непруха!..

— С твоими приколами, Мускатыш, вечно в дерьмо вляпываешься, — злобно сказал Дэн, когда мы оказались на свободе.

— Да кто б вякал! Кто нас вообще сюда затащил!..

— Да иди ты, урод!

— Ладно, хорош, — как мог, стал тушить я их перебранку, — пошли, до праздника недалеко.

Гуськом, между проезжей частью и кюветом, двинулись обратно к Можайску. Навстречу нам то и дело проносились на бешеной скорости самосвалы “КАМАЗы”.

— Сука, еще собьют, — жался Борис ближе к кювету; его, видимо, все еще жгла фраза, что этот Одинокий — быдляцкий поэт, и Борис продолжил доказывать обратное: — Он в десятые годы одним из самых модных был, писал стихи крайне эстетские. Ну, муру, по большому счету... А потом понял... Это же, это крик человека, до предела уставшего от нищеты. От тотальной нищеты! Все в ней пребывают, только большинство скрывают ее, брыкаются, пытаясь закормить ее хренью духовных ценностей, а единицы честно говорят... Одинокий сказал вот, один из немногих взял и сказал. Крикнул, показал свои язвы, которые есть у всех. Но все их гримируют, прячут под одежонкой...

— А ты гримируешь? — язвительно спросил Дэн.

— Приходится... Мой идеал — анархия, голый человек на голой земле. Но это несбыточно. Все мы рабы государства, пешки... Вот я. Я получаю в месяц три с половиной штуки. Если бы не снимал квартиру, было б вообще неплохо. Но какой ценой я имею эти три с половиной штуки?.. Целый день вынужден петь о красотах Египта, Кипра, где никогда не был. Выучил все курорты, отели, знаю, где как кормят, где какой вид из окна. Должен стараться изо всех сил, чтобы клиент раскошелился. И как бы ни старался, лишь один из пяти клюет и выкладывает башли, а четверо послушают и уходят. За день бывает человек двадцать... И всем я рассказываю, всем улыбаюсь... И так везде, на любой работе. Любой человек торгует собой, стремится продаться дороже... Как раз как у Одинокого:

Все на месте, все за делом,

И торгует всяк собой:

Проститутка — статным телом,

Я — талантом и душой.

Дэн снова подкалывает:

— Да какой у тебя талант? Все потерял.

— Ха! А думаешь, легко человека развести на полштуки баксов?! Знаешь, как надо расстилаться, чтоб он согласился?! — Замолчав на минуту, пропуская ревущий самосвал, Борис опять перешел на тему быдла: — А быдло... Рабочие, вот это — быдло. Они мне всегда напоминают алкашей, которые по пьяни отморозили себе пальцы, стали инвалидами и злятся. Так же и эти — мозгов ни на что не хватает кроме как работать физически, а еще и вякают: условия нам создавайте, денег давайте больше. А пойти туда, где нормально платят, но мозгами надо шевелить, — на это как раз у них мозгов–то и нет. Тогда вот пусть и не вякают...

— Как бы ты без них жил? — спрашиваю. — Они же все материальное производят, кормят тебя, говно твое убирают.

— Да пусть они существуют. Но нельзя их допускать до состояния морлоков... Помните, у Уэллса?.. Не хочешь на заводе вкалывать — мотай в другое место, а не можешь мотать — рот закрой... Вот моя позиция.

Дорога пошла в гору, говорить стало трудно. Борис заткнулся.