Снова Москва! После долгой разлуки. И сразу же сувенир. С вокзала в гостиницу ехали новым видом транспорта, который иначе, как чудом, не назовешь. Метро! Ослепительное сверкание люстр, обилие света, мрамора… Подземная сказка! Вот так подарок москвичам! Да и приезжим.

И опять мне авансом оказан почет: дали номер в гостинице. Але — тоже.

В номере быстро побрился, помылся, сменил свой дорожный костюм на серый коверкотовый. Визит предстоял серьезный: твердо решил не откладывать больше встречу с отцом.

Снял с вешалки плащ. В номер вошла Аля. Увидев меня приодетого, охнула:

— К отцу, Глеб?

— Да, Аля.

Сказал решительно, но рука моя никак не могла попасть в рукав плаща. Аля бросилась помочь мне, но и ее руки дрожали.

И тут неожиданно вошла в номер мама. Как это ей удалось так быстро найти меня? Мы обнялись. Боже, сколько у нее седых волос! Моя вина. А у нее одна забота: как выглядит сын? Осмотрела и, видно, осталась довольна. Повернулась к Але.

Обе молча глядели друг на друга. И по каким-то неуловимым признакам, понятным только женщинам, совершенно точно определили свои отношения. Не говоря ни слова, Аля бросилась к маме и крепко прижалась к ней.

— В каждом письме Глеб пространно описывал мне достоинства своей партнерши, — улыбалась мама, обнимая Алю. — Наивная мужская хитрость! Будто можно при помощи такой рекламы навязать сердцу матери какое-либо чувство. Я и так давно уже полюбила тебя, Аля.

Аля сняла с мамы пальто и усадила ее в кресло.

— Ты опять в Москве, Глеб, значит, обрел прежнюю форму? Я очень горевала, сознавая, что в прошлый раз травмировала тебя своими откровениями. Извини, мальчик мой, больше это не повторится. Живи, как подсказывает тебе твой разум. Я окончательно смирилась…

— А отец? — затаил я дыхание.

Она ответила не сразу.

— С отцом сложнее… На днях ученый совет выдвинул его кандидатуру в академию. А вчера будущий академик прочел в газете объявление о том, что в цирке весь вечер у ковра будет кувыркаться его сын — Глеб Колышкин.

— Это отец так сказал?

— Нет, он ничего не сказал… Ах, Глеб, Глеб, неужели нельзя скрыться опять под псевдонимом?

— Мама, пойми, мне теперь не стыдно выступать под своей фамилией. Я сейчас на манеже совсем другой…

Кинулся к чемодану, выхватил ленинградскую фотографию и протянул маме. Она взглянула на фото, глаза ее потеплели, на губах появилась улыбка, но тут же исчезла. Она вернула мне карточку, не оставила у себя. Это кольнуло.

— Я надеюсь, ты придешь посмотреть меня, мама?

Она покачала головой:

— Не приду, Глеб. Это слишком опасно, и в первую очередь для тебя. Ведь упрямство не избавляет тебя от моральных мучений? А я не умею лгать ни себе, ни тебе. До чего бы ни дошла умом, все равно поделюсь с тобой только тем, что подскажет мне сердце. А я далеко не убеждена, что оно подскажет мне что-либо хорошее. Ты ведь и в прошлый раз был уверен, что твое творчество превосходно…

Нет, она не смирилась…

— Мама, я оделся, чтобы идти сейчас к отцу.

Она забеспокоилась:

— Нет, нет, Глеб, только не сейчас! У него в последние дни столько волнений, а с сердцем плохо. Он возвращается поздно, измученный. Знасщь, он стал совсем седой…

Опять моя вина.

— Но когда же, мама, наконец, увижу отца, когда?

Она только вздохнула.

— Потерпи, Глеб… Я что-нибудь придумаю и позвоню тебе… через несколько дней.

Что же, ждал годы, подожду еще несколько дней.

В день дебюта, вечером перед представлением, в нашу с Алей гримировочную ввалилась шумная компания: Колька с Ирой, Роберт и Жора.

Ира бросилась целовать Алю, ребята обступили меня.

— Ну ты карьерист! — орали они. — До Москвы добрался! В заслуженные метишь?

— Да уж не то, что вы, вечные студенты, — парировал я.

— Подожди, — грозились они, — будем режиссерами, попадешь нам на крючок, разделаем мы тебя!..

— Вы уж и так постарались, вот до чего довели! А все-таки нечестно это, братцы: приковыляли на первое представление. Это чтобы я лязгал зубами, да?

— В ножки нам поклонись, неблагодарный! Такие подвернулись тебе усердные клакеры^[6], да еще бесплатные, а ты недоволен!

За шутками незаметно пролетели предстартовые минуты. Ребята ушли на места. Спасибо им, подняли настроение.

Аля открывала программу. Откатала свой вольтиж безупречно. Три раза выбегала кланяться. Раскрасневшаяся, счастливая, крикнула мне:

— Смелее, Глеб, публика превосходная!

Она не преувеличивала, «зимние» москвичи оказались активнее даже «летних» ленинградцев. Просто не ожидал такой дружной, такой широкой, простодушной реакции на мои шутки. Первая реприза прошла как миг, как яркое мгновение. Сопровождаемый аплодисментами, с ликованием влетел за кулисы. Аля ждала меня. Мы обнимались и хохотали.

Легко работал и весь вечер. Дебют прошел успешнее, чем я ожидал. Друзья-«клакеры» поздравляли с искренним изумлением.

На другой день работалось еще легче. Я обрел полное спокойствие. А как это важно для артиста! Не успокоенность, а внутреннее спокойствие — вот что позволяет артисту раскрыться до конца, превращает его творчество уже не в труд, а в радость, в наслаждение.

С каждым днем, с каждым новым выступлением испытывал я все большее наслаждение от своей работы. Успех опьянял меня, я рвался на манеж, с нетерпением ждал каждую паузу, каждую возможность появиться перед зрителями, вызвать смех, аплодисменты. И наибольшую радость доставляло сознание, что нет в моей работе ни пошлости, ни унижения.

Мелькали дни счастливого труда. Однажды в мой номер вошла Аля с газетой в руке.

— Посмотри, Глеб, что пишет о тебе центральная московская пресса.

— Так уж обо мне? — усмехнулся я, но взял газету с волнением.

На последней странице была помещена рецензия на новую программу Московского цирка. Почти половина рецензии была посвящена мне. Каких только хвалебных слов тут не было! «Рождение нового клоуна…», «наш советский…», «пример для подражания…»

Вот он, итог, к которому я шел так долго, столько лет! Вот она, награда за мои длительные, ожесточенные усилия! Счастлив ли я? Конечно, но… Отец читает газеты. Неужели и сейчас не поймет?..

И все же этот день был для меня праздничным. Вечером я пришел в цирк за час до начала представления Проверил реквизит, кое-что подправил, подкрасил. Кулисы цирка наполнялись артистами. Подходили, поздравляли. Поздравлял и я: ведь в рецензии хвалили всю программу.

Сел гримироваться. В гримировочную заглянула Аля.

— Так и есть! — закричала она. — Сидишь здесь и ничего не знаешь. А все артисты собрались в красном уголке.

— Зачем, Аля?

— Пришел худрук Кравцов. Он поздравил всех с хорошей рецензией и сообщил потрясающую новость: есть решение правительства отметить двадцатилетие советского цирка.

Вот это новость! Действительно счастливый сегодня день.

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнул я.

Вошел Кравцов. От неожиданности мы с Алей вскочили с мест. Я предложил Борису Петровичу стул. Он не сел.

— Я на минутку. Прежде всего хочу похвалить вас, Глеб Колышкин. Оправдали вы мои надежды. Но и поругать тоже. Почему не пользовались нашей помощью, а? Не было трудностей, что ли?

— Были, Борис Петрович…

— То-то и оно! А послушались бы моего совета, остались в Москве, все было бы легче, проще. Ну да ладно, победителей, как говорится, не судят. А теперь хочу вас поздравить…

— Спасибо, Борис Петрович, но мне кажется, рецензент уж слишком…

— Не скромничайте, все правильно. Но не о рецензии сейчас речь. О юбилее слышали?

— Воронкова рассказала мне…

— Так вот, вы будете включены в юбилейную программу Московского цирка.

Я оторопел.

— Не знаю, как и благодарить… такая награда…

— Себя благодарите. Что касается награды, вспомните мои слова: артисты цирка достойны любых наград. А пока желаю дальнейших успехов!

Кравцов ушел.

— Ой, Глеб, — кинулась ко мне Аля, — ты в юбилейной программе! А ведь это значит, и я… Ну, спасибо!

Она обняла меня и крепко поцеловала. Я не смутился и не отстранился, я разделял ее радость.

Работал в этот вечер с особым подъемом. И все же это представление чуть не окончилось для меня плачевно.

Отлично прошла первая реприза. Лучше, чем всегда. Я даже подумал: наверное, зрители — пусть не все, но хотя бы половина — прочли в газете сегодняшнюю рецензию. С легким сердцем принялся заполнять вторую паузу, и вдруг где-то в задних рядах с места приподнялся седой мужчина… сверкнуло пенсне… Отец! Я замер, я всматривался, но призрак исчез, растворился среди моря голов. С трудом довел начатую репризу до конца и бросился за кулисы.

Неужели это был отец? Я ушел на конюшню, сел на спрессованный тюк сена, пытался успокоиться. Стал вспоминать, как выглядел поднявшийся с места. Пожалуй, он выше отца. Нет, нет, конечно, не отец. И тут же вдруг стало обидно, захотелось, чтобы это был отец. Ведь должен же он когда-нибудь увидеть, узнать, что делает здесь его сын.

Не знал я, кто был этот седой мужчина, но весь вечер работал для него. Работал с огромным нервным подъемом.

Представление окончилось. Я метался в своей гримировочной.

— Ну что ты мучаешься? — сказала Аля. — Если отец был в цирке, мама завтра же позвонит тебе.

— Верно! — обрадовался я, но тут же сник: — Позвонит… если понравилось. А если нет?

Аля молчала.

На другой день мы с Алей ни на минуту не покидали мой номер, не отходили от телефона. Звонка не было. Текли часы томительного и вместе с тем напряженного ожидания. Мы уже решили, звонка не будет, и тут раздался звонок.

Я было рванулся к трубке, но руки опустились.

— Аля, возьми ты…

Аля сняла трубку.

— Алло!.. Нет, не ошиблись. Кто я? Это неважно… Сейчас передам. — Аля протянула мне трубку: — Незнакомый женский голос…

Я взял трубку:

— Алло!

— Глеб, здравствуй!.. Узнаёшь?

Бог мой, Лиля!

— Узнаю…

— Кто это сейчас говорил со мной?

— Моя партнерша.

— Ясно. Я вчера была в цирке, Глеб. Ну, знаешь… ты великолепен!

Вот как! Великолепен… Наверное, еще прочла рецензию. Потому и вспомнила. Был жалок — даже не отвечала на письма… Но тут же с удивлением обнаружил: нет у меня злости на Лилю, даже обиды. Перегорел, что ли?

— Благодарю, Лиля, за комплимент.

— Какой комплимент! В самом деле великолепен. Смотрела я на тебя, и вдруг, Глеб, все нахлынуло вновь: наше детство, школьные годы… Помнишь, как выручал меня на экзаменах? А наши прогулки, кино…

— Помню, конечно.

— Надеюсь, не сердишься на меня?

— Что ты, Лиля, не сержусь нисколько.

— Так, может, встретимся, а? Зайдешь?

— Спасибо… как-нибудь…

— Как-нибудь? — Она помолчала. — Понятно…

Молчал и я, удивляясь, — говорить было не о чем.

— Что ж, Глеб, желаю тебе…

— И тебе, Лиля, тоже… — заторопился я.

Она положила трубку.

Не взволновал меня этот разговор. Было только грустно. Ушло из жизни что-то хорошее. Ушло первое чистое чувство, ушло безвозвратно…

Я огляделся. Али не было. Как незаметно вышла она из номера.

Снова раздался телефонный звонок. Неужели опять Лиля? А может, не она?

Я взял трубку:

— Алло!

— Здравствуй, Глеб!

Перехватило дыхание: голос отца… Огромным усилием воли взял себя в руки, и все же мой голос дрожал.

— Здравствуй, папа!

— Ты, конечно, обижен на меня, Глеб…

— Что ты, папа!

— Да, да, я был неправ… но этот разговор не по телефону. Ждем тебя сегодня.

— Приду, папа, обязательно, но после представления.

— Конечно, после. Вот и поговорим…

— Скажи только, папа, ты был вчера в цирке?

— Вчера тоже был, но об этом вечером… Сейчас с тобой хочет говорить мама.

— Глеб, пригласи к нам Алю. Пригласи обязательно! Слышишь?

— Слышу, мама, приглашу, конечно!

Она положила трубку. Я бросился к Але в номер. Она стояла у окна, смотрела на улицу.

— Аля, я говорил с отцом… он просил прийти сегодня.

— Поздравляю, — тихо сказала Аля, продолжая смотреть в окно.

— А мама просто приказала: обязательно пригласи Алю!

Аля медленно повернулась. Лицо ее было спокойным, казалось, ничего не выражало, но — что это? — на щеке задержалась, повисла, искрилась маленькая слезинка.

— Спасибо маме, Глеб, но я не пойду…

— Почему?

Аля опустила глаза.

— Может, ты не поймешь… но мне неприятно встретиться там…

Она не договорила, с кем встретиться. Но для меня это было яснее ясного.

— Не встретишься, Аля, — закричал я, — ни там, нигде!..

Ресницы Алиных глаз словно вспорхнули, глаза расширились, в них разгоралась радость.

— Это правда, Глеб?

— Это правда, Аля.

Я достал из кармана носовой платок и смахнул им слезинку с ее щеки.

— Мама будет рада…

— Ой, Глеб, я надену васильковое платье, хорошо?

Аля зарделась, расцвела. Как она счастлива!

Счастье… Нелегко оно дается. Но что может быть лучше трудно добытого, завоеванного счастья.

⠀⠀