Чино лежал на койке одетым и, время от времени, трогал языком шатающийся зуб. Во рту у него до сих пор стоял мерзкий вкус крови. Верхняя губа сильно распухла, левая щека налилась так, что глаз открывался не до конца. Санчо врезал ему этой ночью локтем так, будто не бил человека, а выбивал клин из доски. Сукин сын! Чтоб он сдох, падла.

Судно уже становилось под разгрузку. Снаружи, временами глухо лязгало железо, кричали на палубе, скрипели лебедки. Иногда сверху доносились резкие голоса. Один раз Чино ясно услышал голос Рамона. Второй — Тигре. Говорили быстро, зло. Потом кто-то с размаху хлопнул дверью.

Чино осторожно усмехнулся и тут же поморщился от боли. Тигре сейчас бесился. И было из-за чего. Новенький ушел. Причем ушел у него из рук, да еще и красиво хлопнув дверью напоследок. Теперь, можно было сколько угодно рассказывать, что Санчо, мол, вор, крыса и вообще чужой. Но факт оставался фактом: Тигре упустил крысу. Не удержал у себя под носом, на своем же борту. Для таких, как он, это хуже, чем просто пропажа пакета с товаром.

Чино снова осторожно потрогал языком зуб и сплюнул в тряпку. Санчо он ненавидел уже спокойно. Без прежней горячки. Он ненавидел его даже не за тот удар в баре. И не за сегодняшнюю ночную драку. А за то, как тот появился на корабле весь такой, собранный, уверенный, в себе. Не лебезил, не просил, не пил с ними на равных. Он будто смотрел на них сверху вниз, даже не стараясь этого особо скрывать.

Теперь не будет смотреть. Он осторожно повернул голову к переборке у своей койки. Снаружи ничего не было видно, но Чино и так знал, что за ней. В пустоте, между листами железа и обшивкой, лежит пакет. Небольшой. Плотно замотанный. Там, где его никто не найдет без точного знания. Не в старом тайнике, который уже все равно спалился, а в его собственном, тихом месте, куда он однажды сунулся от скуки, а потом приберег на будущее.

Вот и пригодилось. Он не собирался сбывать товар сразу. Он не дурак. Сначала нужно было переждать. Пусть Тигре побегает. Пусть побесится. Пусть попривыкнет к мысли, что Санчо ушел в море не с пустыми руками, а с его товаром. Когда все чуть осядет, можно будет уже тихо подумать, как аккуратно скинуть пакет уже на другом берегу и кому. Не самому, конечно. Только дураки так делают. Но нужные люди найдутся. На хороший кокаин в порту всегда найдутся желающие.

Главное, что все сложилось почти как надо. Санчо ушел. Тигре выставился перед всеми дураком. А пакет остался не в воде, а там, где ему и место. Чино снова усмехнулся одними разбитыми губами.

Если бы не этот удар, вообще было бы красиво. Вышел бы новенький из боцманки, Тигре с ребятами бы его прижали, пошарили по шмоткам, что-нибудь обязательно нашли бы. Ведь не зря он ночью полез в боцманку и вышел оттуда с сумкой. Значит, у него там точно было что-то очень важное. Забрали бы сумку, нож под ребро, и за борт. Даже пискнуть бы не успел.

Но и так вышло неплохо. Санчо или доплыл до берега, или сдох где-нибудь между рейдом и берегом, что скорее всего. В любом случае, обратно он уже не вернется.

Искать и заявлять о пропаже человека местным властям никто не станет. Себе дороже выйдет. Все как всегда скроют. Был человек и нету. Мало ли, может волной смыло, а можеть, сам головой тронулся и за борт спрыгнул…

В коридоре раздались чьи-то шаги. Чино сразу закрыл глаза и сделал вид что ему очень плохо. Он тут прохлаждается во время разгрузки не просто так, а потому что встать не может. Дверь приоткрылась. Кто-то заглянул. Не Тигре. Один из машинных.

— Спишь? — шепотом спросил тот.

Чино чуть приподнял веки.

— А что мне, плясать? — слабым голосом сказал он — Голова просто раскалывается.

Машинный криво усмехнулся.

— Тигре там наверху злой как собака.

— Ну и хрен с ним.

— Он думает, Санчо товар с собой утащил.

Чино равнодушно пожал плечами.

— Может, утащил. А скорее всего, он на дне уже лежит и рыб этим товаром кормит.

Машинный помолчал, потом сказал:

— Ладно, пойду я а то там Рамон зверствует, как с цепи сорвался. Тебя последними словами ругает, грозит оштрафовать

— Ага, иди — согласился Чино и добавил. — Пусть штрафует, сука…

Машинный хмыкнул и закрыл дверь. Чино остался один. Он долго смотрел в потолок. Все произошло правильно. Так, как и должно было случиться. На судне не любят чужих. Особенно таких чужих, которые слишком быстро начинают держаться как свои.

Он осторожно сунул руку под тонкий матрас, нащупал нож и успокоился. Потом убрал руку обратно. За переборкой снова закричали. Слов было не разобрать. Чино закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на удовлетворение. Пусть орет. Пусть Тигре ищет свою крысу в море.

Настоящая крыса лежала здесь. С разбитой мордой, шатающимся зубом и пакетом хорошего белого товара за тонкой железной стенкой у самой головы.

* * *

Незаметно начало рассветать. Сначала, просто ушла ночная чернота. Потом море стало не плещущей темной пустотой, а живой зеленоватой массой, тяжело ворочающейся у берега. Камни вокруг тоже начали проступать один за другим — мокрые, со скользкими зелеными потеками водорослей на боках. Слева по берегу, тускло желтели ночные огни. Воздух стал как-будто плотнее. Теперь в нем ясно чувствовались мокрый известняк, морская тина, и соль.

Я сидел на сумке за валуном, привалившись плечом к холодному камню, и ждал, пока совсем рассветет. Спешить было некуда, но и засиживаться тоже нельзя. Чем выше поднимется солнце, тем больше шансов, что сюда приползет какой-нибудь ранний купальщик, рыбак, бродячая собака, которая начнет меня облаивать, или просто придет шальной пацан с соседней дачи. Ночью это место казалось диким и пустым. Днем, оно уже могло стать совсем другим.

Я еще раз ощупал бок. Еще больно, но терпимо. Шишка налилась приличная. На плече порез тоже чувствуется, но кровь уже не идет. Ночью я не меньше двух часов потратил на внутреннюю работу. Прогнал большой небесный цикл, собрал горячий шар в дань-тяне, вымыл красноту и заглушил боль в плече и боку. К утру стало заметно легче. Теперь чувствовал себя гораздо лучше. Жить можно.

Главное, больше не подставляться. До города рукой подать, а у меня сейчас на теле в поясе столько денег, что за такую сумму могут не только чужака прирезать, но и родного отца продать.

Именно поэтому, первым делом мне нужен временный тайник. Я расстегнул рубашку, ремень на джинсах, потом пуговички на поясе и начал его разматывать. Пояс сидел плотно, только местами натер кожу. Пачки внутри были тугие, гладкие. Сам пояс еще чуть влажный, но это не критично. Упаковал я деньги хорошо. Пару тройку дней в земле, или в щели скалы, они точно переживут.

Я привел одежду в порядок и взяв сумку с вещами и деньгами пошел вдоль берега по камням, внимательно осматривая склон. На уровне прибоя прятать бесполезно и тупо. Нужно было место повыше, в складке скалы, куда надо специально пробираться, так чтобы туда без нужды никто не полез. А даже если захочет, то чтобы добраться было туда очень трудно ине всякому по силам.

Минут через десять нашел то, что искал. Чуть в стороне от места моего ночного выхода, метрах в трех с половиной над пляжем, скала давала косую трещину. Снизу ее почти не видно. Просто темный шов между камнями. Но если забраться справа по выступам, туда можно было дотянуться рукой. Внутри щель уходила глубже, чем казалось снаружи. Не пещера, конечно. Просто природный карман. Но для тайника — в самый раз.

Я оставил сумку внизу и поднялся по почти вертикальной стене осторожно, без суеты. Камень был сырой, местами скользкий, и один неверный шаг мог закончиться очень по-идиотски — сломанной ногой прямо у самого старта новой жизни. Добравшись до нужного места, я сперва сунул руку в щель почти по локоть. Сухо. Хорошо. Песка, мусора, следов воды нет. Еще лучше.

Снова спустился к сумке. Взял пояс плотно свернул и засунул в пакет, туда же — документы на Санчо Гомеса. Хорошенько замотал. Потом взял пакет в зубы и снова осторожно забрался к щели в скале. Протолкнул пакет в глубину кармана и сверху прикрыл плоским обломком камня, который лежал рядом на выступе. Не чтобы прямо намертво запечатать — так только лишние следы оставишь. А просто, чтобы случайный взгляд не увидел пакет, если кому-то придет в голову зачем-то сюда сунуться.

Потом спустился вниз и отошел на несколько метров. Критически осмотрел результат своих манипуляций. Ничего не заметно. Отлично. Значит, с этим решено.

Это временный тайник, так, чтобы перебиться, на несколько дней. Я хорошо это понимал. Ходить сюда часто нельзя. Прятать основной капитал в скале у моря дольше, чем нужно, — дурость. Но сейчас другого варианта не было. Тащить все с собой в город еще глупее. Там меня могли щупануть в транспорте, обчистить в толпе, а если совсем не повезет — принять милиционеры. Если при мне обнаружат такие деньги, тогда все. Считай приехали. В это время — это либо огромный срок, либо даже вышка.

Я вернулся за валун, где лежала сумка, и достал с шеи кожаный мешочек. Развязал шнурок. Вытащил запаянную в полиэтилен трубочку и разорвал ее зубами. Доллары внутри были в порядке. Ночной заплыв не повредил упаковку. Я выбрал две двадцатки, сложил вчетверо и убрал в отдельный внутренний карман сумки. Остальное вернул обратно в мешочек и снова повесил на шею, спрятав под рубашку.

Этого на первый заход хватит. Мне срочно нужны советские деньги. У меня ведь ни копья нет, ни поесть, ни на автобусе проехать, разве что только «зайцем», с угрозой быть пойманным бдительным контролером, ни снять комнату. Сорок долларов — сумма относительно небольшая, но для проверки людей и обстановки самое то. Если и кинут, то для меня это не смертельно. Если обменяют нормально — уже появится воздух и нужная связь. А дальше — видно будет.

Я еще раз посмотрел на море. Оно уже не казалось союзником. Ночью оно меня прикрыло и вынесло. Сейчас стало просто морем. Холодным, равнодушным и пустым. Судна на рейде с этого места видно не было, только где-то далеко торчали над линией воды неясные мачты и серые пятна корпусов.

Хватит прохлаждаться. Пора выдвигаться в город. Я закинул сумку на плечо, огляделся и начал искать выход наверх. Тропа нашлась не сразу. Не настоящая тропа, конечно, а просто место, где люди время от времени лазили с берега к обрыву и обратно. Земля была осыпавшаяся, с мелким каменным крошевом, сухой травой и кустами, цеплявшими за рукава. Поднявшись выше, я оглянулся.

Внизу лежал тот самый дикий кусок берега, куда меня ночью выкинуло море. Камни, пена, темная вода, все уже не страшное, а почти обычное. Если не знать, что здесь несколько часов назад вылез из моря человек с ножевым порезом, сотней тысяч долларов и колумбийскими документами на имя Санчо Гомеса — теми самыми, что Габриэль сделал мне больше года назад. Вспомнив о Габриэле, мысли автоматически перескочили на Паулину, и по сердцу снова резануло жесткой болью. Усилием воли я выгнал лишнее из головы и размеренно пошел вверх по тропинке.

Наверху оказалось проще. Низкий заборчик из скрученной на ржавых трубах проволоки, за ним чей то огородик с картошкой и помидорами. Узкая тропинка вьющаяся между кустами, потом грунтовка. За ней уже начиналась частная застройка. Заборы, из потемневших от временем досок, за ними покосившиеся домишки. За забором гавкнула собака. Послышался глухой звон ведра. Потом женский голос что-то сказал кому-то из дома. Слова я не разобрал, но даже не сами слова, а интонация ударила внутрь сильнее, чем море ночью.

Своя речь. Своя земля. Только расслабляться рано. Я сейчас здесь пока еще не свой, а чужой. Нужно время чтобы стать своим, раствориться и вжиться в эту жизнь заново.

Я одернул рубашку, поправил сумку на плече, проверил, как сидят джинсы и не слишком ли бросаются в глаза импортные кроссовки. Вроде нормально. Похож на курортника решившего побродить по незнакомому берегу. Таких летом в Одессе полно.

Я выбрал направление, где, по ощущениям, должна была быть дорога к городу, и пошел вперед. Без спешки. Как человек у которого все хорошо, и которому есть куда идти.

* * *

Тропинка быстро вывела меня к дороге, вдоль которой уже шла обычная утренняя жизнь. Впереди чадил черным дымом старенький зилок. Потом меня обогнал на велосипеде тощий старик в выцветшей майке, с тарахтящим на кочках бидоном, привязанным к багажнику. Навстречу прошли две женщины с сумками, о чем-то негромко разговаривая. Одна скользнула по мне равнодушным взглядом и тут же потеряла интерес. Это было хорошо. Чем меньше на тебе задерживаются чужие глаза, тем правильнее ты выглядишь. Я шел неспеша в прогулочном темпе. Спешащего человека легче выделить и запомнить. Медлительного тоже. А обычный, должен растворяться среди людей, как серый камень в пыли, среди десятков точно таких же камней.

Дорога постепенно вывела меня к более оживленному месту. Я вышел к пыльной трамвайной остановке. Рядом стоял голубой киоск «Союзпечати», еще закрытый по причине раннего времени. На самой остановке стояла пара мужиков в ожидании автобуса. Они курили и о чем то негромко разговаривали не обратив на меня ни малейшего внимания. Я встал рядом делая вид, что смотрю в сторону и незаметно прислушиваясь к их разговору. Ничего особенного. Они говорили о заводе и каком-то Петровиче, который требует гнать план и грозится лишить их премии. Обычные работяги спешащие не опоздать на первую смену.

Минут через пять подошел трамвай. Старый, дребезжащий, выкрашенный пополам желтым сверху и красным с низу, с грязными стеклами и сонной на вид вагоновожатой. Я дождался, пока первыми войдут мужики, и поднялся следом. Вагон был полупустым. Половина восьмого утра. В это время приличные люди в Одессе еще только просыпаются.

Я встал у окна и стал смотреть наружу. Трамвай шел в сторону Куликова поля. Я естественно не помнил трамвайные маршруты Одессы, но тут большого ума не требовалось. Знаменитый одесский Привоз — это именно то, что мне сейчас нужно.

Пока вагон гремел по рельсам, я заново вспоминал этот город. Одесса конца восьмидесятых была еще советской до мозга костей, но уже кое где, по сплошному монолиту социализма, разбегались трещины мелкой коммерции. На стенах висели еще выгоревшие лозунги. В на крышах зданий какие-то призывы жить лучше, провести в жизнь решения какого-то там съезда КПСС и смотреть в светлое завтра с оптимизмом. А рядом с этим шла совсем другая, настоящая жизнь: грузный кавказец неспешно выгружал из фургона ящики с фруктами и носил их в открытую дверь небольшого овощного магазина, босой пацан тащил здоровенный арбуз в авоське, мужики у пивной стояли с самого утра так, будто на работу им вообще было не надо.

Чем ближе к центру, тем больше становилось отдыхающих. Их можно было выделить сразу. По одежде, по походке, по общей расслабленности. Свои здесь двигались целенаправленно, зная куда им нужно. Своим нужно на работу или на учебу. Приезжие — наоборот, не торопятся, у них сначала завтрак, а потом на море на целый день. Для меня это было удобно. За местного я никак не сойду — фасон у меня не тот, а вот за отдыхающего вполне. Летом в таком городе потеряться в людском мессиве проще простого.

Я сошел у Куликова поля. Там уже все дышало по-настоящему большим городом. Простор площади, трамваи, люди, железнодорожный вокзал поблизости, и за всем этим — ощущение огромного транспортного узла, через который каждый день проходит черт знает сколько народу. Я постоял пару секунд, разглядывая набирающий силу поток, потом взял направление к вокзалу и двинулся дальше — на Привоз.

Мне было лучше идти пешком. Хотелось не просто попасть на рынок, а войти в него ногами, постепенно, чтобы еще на подступах прочувствовать обстановку. Город в таких местах всегда заранее подсказывает, куда ты идешь. И Одесса подсказала.

В сторону рынка поток был плотнее, люди шли с пустыми руками, и двигались бодро чтобы успеть купить нужное пораньше, пока не навалится летняя жара. Те кто шел обратно, двигались уже неспеша, нагруженные тяжелыми сумками. Время от времени, они ставили сумки на асфальт, чтобы немного передохнуть, а потом, снова подхватывали свой груз и медленно брели на остановку. Вскоре я почуял запах жаренных пирожков и услышал пока еще сдержанный, но нараставший по мере приближения к рынку людской гомон. Крики, торг, смешки, ругань, отрывистые вопросы, чье-то истеричное — «Мущщчина, вы куда без очереди лезете?». Почти театральный одесский выговор. Как же я всего этого давно уже не слышал.

Привоз. Его официальное название никогда и ни для кого не имело значения. Для людей он всегда был и оставался Привозом, и точка. Это одно из тех мест, где людское всегда стоит выше государственного и идеологического.

Я не спешил попасть внутрь рынка. Мне некуда торопиться. Для начала встал в сторонке, чтобы никому не мешать и стал присматриваться к окружающей обстановке.

У входа на рынок уже крутились мутные типы, которые ничего не продавали и не покупали. Это можно было понять немного присмотревшись к ним. Они слонялись, засунув руки в карманы, туда сюда, поглядывая на прохожих. Время от времени, эти парни пересекались, бросали друг другу пару коротких слов, и вновь погружались в толпу, разрезая ее как барракуда разрезает стадо сельди. Карманники, скупщики, фарца, мелкая приблатненная шваль — все тут было. Это не выпирало наружу слишком явно. Но человек, который никуда не спешит, имеет глаза и использует их по назначению, все может увидеть.

Я сразу решил для начала просто прогуляться по рынку и посмотреть и послушать. Никаких серьезных разговоров, никаких обменов. Только наблюдение и разведка. Несмотря на раннее утро, рынок уже работал вовсю.

В одном ряду старичок в очках и кепке тыкал скрюченным пальцем в спелые помидоры и спрашивал

— Ваши помидоры, таки уже хорошие, или потом дешевле будут?

В другом спорили о рыбе. И торговка с красным лицом доказывала покупательнице.

— Да що вы жалуетесь мне за эту рибу, мадам? Ну да, она живая, но не плавает. Почему? Да спит риба. Просто спит!

Дальше баба с прыщем на носу взвешивала толстой тетке синеватую курицу, а та ее едко спрашивала

— Так ви мне скажите, чем ви кормите своих курей? Я тоже хочу так похудеть.

Неподалеку небольшая компания мужиков, щелкая семечки и сплевывая шелуху прямо на асфальт, громко обсуждала начавшуюся в стране антиалкогольную компанию. Вот мимо прошмыгнул парнишка с хитрой мордой, он тащил в руках две банки с рыбными консервами и, как на мой взгляд, он их только что где-то спер. Стоявший неподалеку мент, проводил его ленивым взглядом и даже не чухнулся.

Это было хорошим знаком. Не потому, что мент плохой. А потому, что это место живет по своим правилам, и если ты не выделяешься и ведешь себя соответственно ты становишься здесь как бы своим.

Я медленно шел вдоль ряда, останавливался у прилавков, делал вид, что рассматриваю фрукты и ягоды, спрашивал цену и даже пробовал, а потом отходил. Если бы я даже захотел что-то купить, советских денег-то у меня не было. И этот вопрос нужно было решать побыстрее, а то в животе уже бушует целая буря, требуя закинуть туда что-нибудь питательное.

Меня интересовали люди. Не все, а определенный сорт. Мне нужны менялы и фарца. Одесса — это портовый город. Здесь полно иностранцев у которых есть валюта и импортный шмот. И здесь всегда можно найти людей, готовых поменять тебе отечественные деньги на импортные доллары, марки и фунты по вполне приличному, а не государственному курсу. Тут самое главное, не нарваться дуриком на жулика, или ментовскую подсадку. Но, на то у меня глаза чтобы смотреть, и голова чтобы думать.

Нужного мне типа я вычислил часа через полтора. Он стоял у края мясного ряда, и вроде бы просто курил и щурился на солнце. Невысокий, лысоватый, в светлой рубашке с коротким рукавом. Лицо обычное. Даже слишком обычное. Такие живут долго именно потому, что не запоминаются. Но его глаза работали. Не шарили, а именно работали. Он не продавал товар, зато успевал посмотреть на руки, обувь, часы, сумку, походку проходящих мимо людей. И при этом, он совсем не выглядел заинтересованным.

Я прошел мимо него один раз. Потом второй. На третий он уже понял, что я его срисовал и явно в нем заинтересован. Посмотрел на меня без вызова, но внимательно. Хорошо. Значит, не дурак. Я прошел мимо. Пока еще рано. Нужно еще немного понаблюдать со стороны.

Лысоватый не бегал за клиентами и не хватал их за руки. Это жирный плюс. Нужные люди его знали сами. Вот, к нему подошел высокий тип в импортных шмотках. Короткий разговор и они разошлись в разные стороны. Лысоватый появился на своем месте только через пятнадцать минут. Явно, сначала договорились, а потом у них была сделка в укромном месте. Потом какая-то тетка что-то тихо его спросила, но он только мотнул головой и отправил ее дальше. Один раз рядом мелькнул милицейский сержант, лысоватый даже головы не повернул. Либо привык, либо хорошо прикрыт. В обоих случаях — это показатель.

К моменту когда я решил, что узнал достаточно, солнце уже припекало всерьез. Рубашка прилипла к спине. Бок ныл, но терпимо. Плечо тоже немного напоминало о себе. Пора было переходить от наблюдения к первому контакту.

Слишком долгая осторожность тоже бросается в глаза. Человек, который ничего не делает, но слишком внимательно смотрит, рано или поздно, сам становится заметным. Я двинулся к лысоватому. Тот курил и ждал. Не меня, конечно. Возможность.

Останавливаюсь рядом, не смотря на него прямо, будто просто рассматриваю прилавок.

— Дядя, — говорю негромко, — А где здесь можно нормальных денег достать, если человек не хочет, чтобы его держали за идиота?

Он даже не шевельнулся сначала. Только выпустил дым через нос.

— Сильно умный?

— Ровно настолько, чтобы никому не рассказывать об этом.

Теперь он посмотрел на меня с большим интересом. На рубашку, на джинсы, на кроссовки, на лицо. Особенно на лицо. Задержался на глазах и сразу стал осторожнее.

— А сколько денег этому человеку надо? — спросил он уже другим тоном.

— Для начала немного.

— Это не разговор.

— А я пока и не разговариваю. Я только присматриваюсь.

Уголок его рта дрогнул.

— Ну, и к чему присмотрелся?

— Вижу, что ты человек серьезный.

— А если ты ошибся?

— Тогда я пойду дышать свежим воздухом дальше.

— Где ты нашел на привозе свежий воздух? Умник…

Он помолчал пару секунд. Потом отбросил окурок, растер его подошвой и сказал:

— Пройдись до арбузов. Там, у дальнего ряда, просто постой. Если не передумаешь тогда и поговорим.

Я молча кивнул и пошел, не оглядываясь.

* * *

У рядов с арбузами я встал так, чтобы видеть и проход между рядами, и мясной ряд сбоку. Прислонился плечом к столбу навеса, сумку не снимал. Со стороны выгляжу как обычный приезжий, которому жарко и скучно. Зато внутри у меня сжатая пружина. В случае проблем с ментами, у меня с собой валюта и никаких документов. Попасться будет полным провалом.

Ждать пришлось минут десять. За это время я просмотрел несколько забавных рыночных сценок. Сначала мимо меня какой то тощий загорелый пацан прокатил в тележке своего сверстника, который, увидев мой заинтересованный взгляд, тут же показал язык едва не достав до веснушчатого носа. После я слушал как усатый мужик в мятом костюме, спорил с теткой насчет цены на треснувший арбуз. Потом уставшая и злая мамаша протащила мимо меня истошно орущего карапуза лет трех на вид.

Наконец, рядом оказался тот самый лысоватый. Просто возник сбоку, будто шел мимо и остановился прикурить. В руках у него уже была другая сигарета.

— Ну? — не глядя на меня, спросил он. — Чего тебе надо, умник?

— Для начала — поменять немного.

— Немного — это сколько?

— Сорок.

Он едва заметно дернул щекой.

— Мелочь.

— Мне хватит.

Он чуть повернул голову, посмотрел на меня краем глаза.

— Ты откуда такой взялся?

— Из тех же ворот, что и весь народ.

— Смешно. А если серьезно?

— А тебе не все равно дядя? Я же к тебе не в родственники набиваюсь и на постой не прошусь.

— Ладно, — сказал он. — Пошли.

Мы сначала прошли мимо рядов с фруктами, потом свернули в боковой проход, где уже не было такого плотного людского месива и сильно пахло квашенной капустой. Еще один поворот — и мы оказались у глухой стены с облупленной известкой, где стояли пустые овощные лотки и валялись сломанные ящики.

У стены уже курил молодой, конопатый парень лет двадцати, в полосатой рубашке навыпуск. Не уголовная рожа, а так — мелкий подручный. Но глаза настороженные. На меня он глянул быстро и профессионально. Потом отвел взгляд.

Значит, этот на подхвате. То ли чтобы предупредить, то ли чтобы, если что, поднять шум.

Лысоватый встал напротив.

— Показывай.

— Сначала курс.

— Четыре.

Я даже не улыбнулся.

— Нет дядя, ищи другого дурака.

Он пожал плечами.

— Ищу. Но пока здесь стоишь только ты.

— Значит, пойду погуляю еще.

Сказал и уже чуть двинулся вбок, будто собираюсь уходить. Не демонстративно. Просто констатирую, что разговор не состоялся.

Он остановил:

— Не суетись. Давай за четыре с полтиной.

— Пять.

— А губа не треснет?

— Нет. У меня станок для закатки губ хороший.

Он посмотрел на меня внимательнее. Я приблизительно понимал ход его мыслей. Перед ним молодой парень, по виду не лох и битый жизнью. Не жмется, не вертится, не торгуется. Просто обозначил цифру и уперся.

— С каких это пор ты здесь курс назначаешь? — спросил он.

— С тех пор, как ты хочешь заработать на мне слишком много.

Конопатый тихо хмыкнул, будто кашлянул. Лысоватый не обернулся на него. Только еще раз посмотрел мне в глаза. Дольше, чем раньше. Вот тут и произошел перелом.

Он понял, что я не сдам назад, а упускать клиента не хотелось.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пять.

— По рукам.

— Не радуйся, — Ворчливо буркнул он. — Просто я сегодня добрый.

— Значит, мне повезло.

— Может, и так.

Я не стал тянуть. Достал из внутреннего кармана сумки две скрученные в трубочку двадцатки. Не сразу сунул ему в руку. Сначала сам развернул, показал и только потом передал.

Он взял купюры аккуратно. Не суетясь. Разровнял. Посмотрел одну на свет, потом так же вторую. Потер большим пальцем край, будто проверяя бумагу на ощупь. Потом передал конопатому.

Тот тоже глянул, быстро, но со знанием дела.

— Нормальные, — сказал вполголоса.

— Вижу, что нормальные, — отрезал лысоватый.

Он полез под рубашку, достал тонкий поясной кошель, расстегнул. Деньги у него были разложены по-деловому по номиналу так, чтобы быстро отсчитать и быстро спрятать. Выдернул пачку трешек, пятерок, десяток. Помедлил. Я специально молчал. Пусть сам считает.

Он отсчитал двести рублей. Положил на старый деревянный ящик между нами.

— Считай.

Я взял, пересчитал не торопясь. Деньги были затертые, разномастные, но нормальные. Мне и не нужен был банковский вид. Мне нужна была покупательная способность.

— Нормально, — говорю ему.

— А ты думал, я тебя на рвань разведу?

— Думал, попробуешь. — смотрю в глаза и ухмыляюсь.

Он усмехнулся уже открыто.

— А ты, значит, не дал бы?

— Не дал бы. — со значением подтверждаю, и спокойно смотрю в глаза.

Повисла короткая пауза.

Важный момент. Вот здесь и решается, разойдетесь вы навсегда, или останется возможность подойти еще раз.

Он сам ее оставил.

— Если еще понадобится, — сказал он, убирая доллары, — по рынку не бегай и язык не распускай. Придешь к точке после обеда. Если меня не будет подожди. Если долго нет… ну значит, не судьба.

— Понял.

— И с чужими не пробуй. Тут не все такие терпеливые.

— Верю.

Он посмотрел на сумку у меня на плече.

— Курортник, значит?

— Почти.

— Вид у тебя не курортный и рожа слишком наглая.

— Значит, плохо отдыхаю.

Конопатый опять хмыкнул, уже не скрываясь.

Лысоватый на этот раз обернулся на него.

— А ты чего веселый, Леня? Тебе кто-то анекдот рассказал?

Тот сразу сделал серьезное лицо.

— Да нет, Семеныч.

Ага. Значит, Семеныч. Буду знать. Я сунул основную часть денег во внутренний карман сумки. Застегнул молнию. Оставил только пятьдесят рублей разными купюрами, положив деньги в карман рубашки.

Семеныч это заметил и одобрил молча. Только коротко кивнул, как человек, который увидел грамотное движение.

— Залетный фраер, — сказал он ухмыляясь.

— На время.

— А на время — это до чего?

— Пока не надоест.

— Или пока не прижмут?

Я посмотрел на него спокойно.

— А за что прижимать простого курортника?

Он выдержал мой взгляд и опять стал осторожнее. Не потому что испугался. Почуял, что перед ним не обычная шпана и не турист, а кто-то посерьезней.

— Ладно, — сказал он. — Иди. Только не мельтеши тут долго. Здесь крутится полно ментовских.

— Не люблю. — кривлюсь, входя в роль.

Пусть думает, что просчитал меня правильно.

— Понимаю. — Семеныч разводит руками.

Я развернулся и ушел не прощаясь и не оглядываясь. В таких делах лишняя вежливость только мешает.

Сто пятьдесят рублей лежали в сумке, еще полтинник в кармане рубашки. Не так много, но и в то же время, очень даже немало. На первое время хватит с головой. Поесть. Спокойно проехать на транспорте не боясь конролера. Снять комнату. Прикупить нужную мелочь. Осмотреться внимательно еще раз, уже без удавки на шее. Главное — теперь у меня появились не просто советские деньги. У меня появилась первая рабочая связь в этом городе. Семеныч — это не просто про валюту… Рабочая связь — часто важнее денег.

* * *

С Привоза я уходил уже не пустым. С удовольствием перекусил в местной забегаловке, поев борща и макароны с котлетой, шлифанув это сверху компотом из сухофруктов. Давно забытый вкус. Кое чего прикупил по необходимости. Советских денег у меня было не так много, но после утренней пустоты они уже ощущались почти как броня. Не настоящая, конечно. Так, тонкая жестянка против кухонного ножа. Но все же это лучше, чем ничего. Теперь можно было не метаться по городу на голодный желудок и не думать каждую минуту, как купить стакан чая с булочкой.

Оставалось решить следующий вопрос — где залечь хотя бы на время. На вокзал и в гостиницу мне путь был заказан сразу. Там документы, учет, лишние глаза, дежурные администраторши с натасканным нюхом и милиция поблизости. Соваться туда — все равно что самому за шиворот привести себя в отделение и вежливо попросить: «Товарищи, проверьте меня как следует — я тут одно сплошное нарушение».

Нет. Мне нужен тихий частный угол. Где не потребуют документов и не зададут лишних вопросов. Я пошел не в сторону центра, а туда, где от Привоза начинались более старые, перемешанные кварталы. Это не самый парадный город, зато живой. Деревянные заборы, одноэтажные домишки, хлипкие пристройки, белье развешанное на веревках, кошки на заборах, копающиеся в пыли куры. В таких местах летом всегда кто-то что-то сдает. Особенно в Одессе. Особенно, если человеку нужен не комфорт, а просто место, где можно с минимальным комфортом провести несколько ночей.

Искать пришлось не очень долго. На одной из улиц, за дощатым забором с облупившейся голубой краской, на калитке висела картонка, прибитая двумя ржавыми гвоздями: СДАЕТСЯ КОМНАТА. Просто и по делу. Я постоял секунду, оглядел улицу и нажал на калитку.

Во дворе было тесно, но чисто. Узкая дорожка из битого кирпича, кусты, две веревки с бельем, старая железная бочка под дождевую воду. Под навесом стоял деревянный стол со старой клеенкой. На крыльце летней кухни сидела женщина лет шестидесяти с лишним в темном халате и чистила лежавшую перед ней горкой картошку в пожелтевший от времени и ржавой воды эмалированный таз.

Увидев меня, она подняла глаза и быстро, очень по-женски, оценила как одет и как держусь.

— Вам кого? — вежливо спросила она.

— Комнату не вы сдаете?

Она встала с табурета, вытерла мокрые ладони о фартук.

— Сдаю. А вам надолго?

— Дня на два-три. Может, чуть больше. Если в цене сойдемся.

— Один будете жить?

— Один.

— Жена, дети, собака, гармошка — ничего такого не ожидается?

— Нет, — улыбаюсь. — Только я, в единственном числе.

Она усмехнулась в ответ, но глаза остались внимательными.

— Откуда приехали?

— Из Николаева, — говорю первое, что пришло в голову. Не слишком далеко и не слишком близко. — По делам тут. Заодно пару дней хочу осмотреться.

— Осматриваются у нас обычно на пляже, — заметила она. — А вы, по виду, не на пляжный отдых приехали.

— Я и не говорил, что на отдых.

Она опять посмотрела на сумку. Потом на лицо. Потом спросила уже без улыбки:

— Паспорт есть?

Вот и дошли до главного. Я пожал плечами

— Есть. Только сейчас не при себе.

Она сразу насторожилась.

— Это как это?

— Основные вещи и документы у знакомого. Я думал сегодня забрать, а он уехал до завтра. Мне бы угол до завтра, просто, чтобы не на улице ночевать. А так, как он вернется, сразу заберу вещи и покажу паспорт.

Она молчала. Плохой момент. Здесь нельзя было ни давить, ни суетиться. Женщины такого типа многое повидали, и чужую ложь чуют очень неплохо. Надо было дать ей не объяснение, а удобный для нее вариант.

Я полез в карман рубашки, достал деньги, не как основной аргумент, а как вещь второстепенную.

— Я без шума, без пьянок, без гостей. Днем меня почти не будет. Нужен только угол, вода умыться и чтобы никто не лез с разговорами. За день вперед заплачу сразу.

Она посмотрела сначала на деньги, потом мне в глаза. Ей не нравилось отсутствие паспорта. Но ей нравилось все остальное: молодой, один, без семьи, не шумный, с деньгами, и, главное, по виду не алкаш и не шпана.

— Пятнадцать рублей в сутки, — сказала она.

Я чуть не хмыкнул. Зарядила с запасом. Я без проблем могу заплатить, но нельзя показывать, что для меня деньги не имеют значения. Это всегда подозрительно, тем более в подобных местах. Денежные люди в таких халупах комнаты не снимают.

— За что столько?

— За то, что без паспорта и без лишних вопросов, — спокойно ответила хозяйка. — Не нравится — идите дальше. Комнат у нас в городе много.

Вот теперь это был честный разговор.

— Двенадцать, — сказал я. — И я не доставляю вам вообще никаких хлопот.

Она поджала губы.

— Хлопоты от вас уже начались. Стоите тут без документов и морочите мне голову.

— Морочил бы голову, если бы торговался за рубль. А я вам сразу говорю по-человечески.

Она еще подумала. Потом встала.

— Ладно. Двенадцать. Но за два дня вперед.

— Идет.

Я протянул ей две десятки, трешку и рубль. Хозяйка взяла, пересчитала неторопливо, потом кивнула в глубину двора.

— Пойдемте. Покажу ваш дворец.

Комната оказалась в пристройке, не в основном доме. Маленькая, прохладная после улицы, с одним окном во двор, узкой кроватью с провисшей панцирной сеткой, столом, стулом и старым светло коричневым шифоньером с перекошенной дверцей. На стене висел выцветший коврик с оленями. Под потолком лампочка в белом плафоне. Пол деревянный, крашеный, с потертыми дорожками у двери и кровати.

— Умывальник во дворе, — сказала хозяйка. — Туалет там, за сараем. Если кипяток нужен — скажете. Постель чистая. Одеяло в шкафу. Только в обуви на кровати не валяться.

— Не буду.

— Как хоть звать-то тебя?

— Юра — говорю свое настоящее имя из этой реальности.

— А я — Татьяна Владимировна.

— Очень приятно, Татьяна Владимировна — улыбаюсь женщине.

— И мне, надеюсь, будет…

Она еще раз окинула меня внимательным взглядом, будто до конца не решила, правильно ли сделала, что пустила такого молодого охламона без документов, потом вышла и притворила дверь.

Я остался один. Несколько секунд просто стоял и слушал тишину. Не настоящую, конечно. С улицы доносился дальний гул города. Во дворе звякнуло ведро. Хозяйка что-то буркнула себе под нос. Где-то в соседнем дворе заорал ребенок. Но это уже была правильная тишина. Не корабельная, не портовая, не та, в которой тебя могут в любую секунду прирезать за пакет с кокаином или деньги. А нормальная такая, советская, дворовая, человеческая.

Я поставил сумку на стул и первым делом проверил окно. Открывается. Во двор. Не улица — это хорошо. Но и уходить через него будет неудобно — это плохо. Потом осмотрел дверь. Щеколда простенькая, но есть. Уже плюс. Потом сел на край кровати и выдохнул.

Все. На сегодня я больше не в море, не на рейде. У меня есть четыре стены и кровать. Первым делом нужно как следует выспаться, а уже потом, думать о том, что делать дальше.