О проблеме с вагоном Вахо узнал ближе к полудню. День был жаркий, понастоящему летний. Воздух над городом стоял почти неподвижно. Редкие прохожие жались в тень и лениво обмахивались газетами или самодельными веерами. В кабинете над рестораном во всю работал кондиционер, но даже он не мог до конца выгнать из помещения июльскую духоту.

Вахо сидел за письменным столом в светлой льняной рубахе с коротким рукавом, внимательно просматривал бумаги по своим точкам, и время от времени, делал на полях короткие пометки твердым карандашом. Настроение у него с самого утра было скверное. В последние месяцы все вокруг стало происходить слишком быстро.

Менялись старые правила, кооперативы лезли из-под земли как грибы после дождя, а вместе с ними наружу полезли и новые люди. Не привычные блатные и цеховики, с которыми еще можно было решать вопросы по понятиям, а молодые, резвые, жадные до жизни. Эти спешили, хотели разбогатеть быстро и подвинуть старую гвардию, выгрызая для себя местечко потеплее. Пока Вахо еще удерживал в городе равновесие, но первые неприятные ростки новой жизни уже лезли наружу и здесь.

Когда в дверь тихо постучали и вошел один из его людей, Вахо, ушедший в раздумья, даже головы сразу не поднял. Наконец, он увидел гостя

— Что?

— Звонили с Лихой, — ту же сказал тот. — Наш вагон с сырьем, которое мы очень ждем, отцепили от состава и загнали в тупик.

Вот тут Вахо отложил карандаш.

— Почему?

— Говорят, формирование состава задерживается. Какие-то маневровые проблемы. Начальник станции темнит и ничего толком сказать не может.

Вахо несколько секунд смотрел на вошедшего, уже понимая, что дело не в маневровых проблемах. За последние годы он слишком хорошо научился отличать реальную производственную накладку от злонамеренного саботажа.

— Кто сейчас сидит в Лихой? — требовательно спросил он.

— По словам наших, там местный кадр поднялся — зовут Роман. Молодой, нет еще и тридцати. Дерзкий, пробивной. Спортсмены при нем. У него хорошие связи на станции и с местной транспортной милицией.

— А-а… — тихо протянул Вахо и чуть кивнул сам себе. — Значит, решили пощупать.

Он поднялся из-за стола, неторопливо подошел к окну и некоторое время молча смотрел вниз, на залитую солнцем улицу. Там все было как обычно: машины, пыль, редкие прохожие, валяющиеся в тени собаки. Но Вахо уже думал не об улице, а о другом. Если сейчас вагон завис не по случайности, а потому, что какой-то молодой шакал решил положить лапу на проходящий груз, то вопрос стоял даже не о сегодняшнем сырье, которое очень необходимо. Вопрос стоял о маршруте поставок вообще. Заплатишь чтобы протолкнуть вагон один раз, и тебе сядут на шею. Потом будут держать за горло, и требовать платить за каждый следующий вагон, каждую поставку, каждый состав.

Он обернулся.

— Фрола ко мне.

Через несколько минут Фрол уже вошел в кабинет. Как всегда, спокойный, мощный, коротко стриженный, с внимательным лицом человека, который привык слушать не слова, а то, что за ними стоит.

Вахо не стал тянуть.

— В Лихой задержали наш вагон. Тянут с отправкой, несут разную пургу. Думаю, все это не случайно. Возможно один местный — молодой да ранний парнишка, который держит станцию решил, что может брать с нас плату за проход.

Фрол чуть качнул головой.

— Сильно молодой? — переспросил он.

— Вот сам и узнай насколько он молод. — Раздраженно ответил Вахо. — Пробей на него всю информацию. Кто он, чем занимается, с кем работает. Связи. Друзей. Семью. Все!

— Понял, Вахтанг Отаевич. Будем решать вопрос. — кивнул Фрол

— Пока пробиваешь, пошли туда Ивана с парой ребят разобраться с начальником станции и, если нужно, навестить этого Романа.

Фрол кивнул. Он и сам понимал: такие вопросы уже не для рядовых исполнителей. Тут нужен был не просто крепкий кулак, а человек, который умеет сначала оценить, потом надавить, а если надо — очень быстро и правильно сломать.

— Я ему скажу, — ответил Фрол.

— И скажи, чтобы не просто забрал вагон, — весомо добавил Вахо. — А решил все так, чтобы ни у кого на этом узле, больше не возникало желания трогать наши грузы.

Фрол кивнул еще раз.

— Понял.

Вахо помолчал, потом взял телефон.

— И еще одно. Я прямо сейчас переговорю с Потаповым, чтобы он через свои каналы поставил на место начальника местной транспортной, чтобы тот не лез в это дело. Пусть отрабатывает свою долю.

Когда Фрол вышел, Вахо уже снова сел за стол. Разговор с Потаповым был короткий и деловой. Без лишних слов. Без воспоминаний о старых услугах. Только суть.

— Егор Владимирович, здравствуй дорогой. У меня на железнодорожном узле возникла проблема. Один вагон с сырьем тормознули. Там местная транспортная милиция помогает не тем людям. Нужно, чтобы у них резко пропало желание мешать отправке. И не только в этом конкретном случае, а вообще. Сам знаешь, что у нас по бумагам все нормально, и это чисто местный произвол.

Потапов на том конце помолчал секунду, потом спокойно спросил:

— Узел какой?

— Лихая.

— Понял, — сказал Потапов. — Дай час и я организую нужный звонок.

— Хорошо Егор Владимирович. — усмехнулся Вахо — Сделай милость. А я пока туда Ивана пошлю, пусть посмотрит, кто там такой борзый нашелся.

— Сделаю — сухо ответил Потапов.

— Вот за это и ценю тебя Егор. — сказал Вахо — Что не забываешь о старике и не отмахиваешься от моих просьб.

— У меня к тебе тоже дело будет — послышалось с той стороны. — Но о нем позже. При удобном случае.

— Конечно, дорогой. Не сомневайся, порешаем твои дела.

— Ну вот и хорошо. — голос Потапова потеплел. — Тогда, до встречи.

— До встречи.

Вахо положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно. Потом усмехнулся. Пока связка с Потаповым еще работала. Но уже появились явные признаки надлома.

* * *

Иван выехал сразу, как только получил задачу от Фрола. С ним поехали двое. Первый — Серега Лютый, сухой, жилистый бывший офицер «афганец» лет тридцати пяти, с выгоревшими глазами и манерой молчать до тех пор, пока это возможно. Второй — Мишка Кравцов, помоложе, мастер спорта по самбо, спокойный, с тяжелыми кулаками и редкой для его возраста полезной привычкой не суетиться.

Выехали на черной «Волге» с особыми номерами. Машина шла по раскаленному шоссе тяжело и ровно. Пыль за окнами дрожала от жары. На обочинах маячили бензоколонки, редкие деревья, сараи, товарные базы и вся та летняя провинциальная реальность, которая вблизи всегда кажется грязнее, чем из кабинета.

Иван сидел спереди, смотрел в лобовое стекло и мысленно прикидывал задачу. Фрол кратко ввел его в курс дела, сказав перезвонить уже из Лихой, чтобы получить дополнительную информацию.

Пока известно, что в задержанном на станции вагоне находятся рулоны джинсовой ткани для пошивочных цехов Вахо. Груз нужный, время поджимает. Роман Рылеев — местный недавно поднявшийся спортсмен с неплохими организаторскими способностями. За короткое время подмял под себя городок и сумел завязаться с местной властью и милицией. Значит, будет борзый. Такие еще не умеют играть в долгую, и потому, зачастую, с самого начала перегибают палку. Но опасность от таких не меньше, а иногда и больше. Старые и опытные понимают цену возможным последствиям своих действий и не форсируют силовые варианты. Молодые пока нет, так что, с большой вероятностью, будет эксцесс.

— Как думаешь, — спросил сзади Мишка, — там одним разговором кончится или нет?

— Зависит от того, насколько он умный, — ответил Иван.

— А если дурак?

— Тогда все решим быстро.

Серега за рулем хмыкнул.

— Молодые сейчас часто путают наглость с реальной силой, — сказал он негромко.

— Вот и посмотрим, — ответил Иван.

Больше они почти не разговаривали. К узловой станции подъехали ближе к вечеру. Место было большое, шумное, с несколькими ветками путей, тупиками, формирующимися составами, маневровыми тепловозами, запахом мазута, горячего железа и старых деревянных шпал. Станция жила своей вечной железнодорожной жизнью: лязгали сцепки, кричали составители, надсадно тянул тепловоз, протаскивая группу вагонов через стрелку.

* * *

Иван не пошел сразу в контору. Он вышел из машины, огляделся, постоял пару минут, будто просто оценивая местность. Потом из телефона автомата вызвонил нужного человека. Прикормленный станционный служащий, который и сообщил о проблеме, быстро показал, где именно стоит их вагон. Тот и на самом деле одиноко торчал в стороне от основных путей, в тупиковой ветке.

Иван, со своими людьми, подошел к вагону, внимательно осмотрел не нарушенные пломбы, кивнул и только тогда двинулся к станции. Поднявшись на второй этаж административного здания, Иван, не обращая внимания на возмущенный писк секретарши, сразу направился в кабинет начальника. Своим он только коротко кивнул, чтобы ждали в приемной.

Начальник станции сидел в душном кабинете с облезлым шкафом, картой путевого хозяйства на стене и вечным запахом пота, бумаги и крепкого чая. На вид ему было лет около пятидесяти, у него были усталые глаза и лысеющий череп. Как только Иван вошел, тот сразу понял, что разговор будет неприятный.

— Добрый вечер, — вежливо сказал Иван, плотно закрывая за собой дверь.

— Добрый… — осторожно ответил начальник с опаской рассматривая широкоплечего незнакомца который вошел без разрешения и вел себя очень уверенно.

Иван не сел.

— Почему наш вагон с сырьем стоит в тупике? — не откладывая в долгий ящик задал он вопрос.

Начальник станции развел руками.

— Идет формирование составов. Маневровые окна забиты, путевая загруженность сейчас повышена. Лето. Не только у вас задерживается груз, молодой человек.

— Я вижу, — сказал Иван. — И все-таки хочу понять, почему именно мой вагон оказался в стороне.

— Я же вам объясняю… — начал было начальник.

— Нет, — перебил его Иван спокойно. — Мне не нужны объяснения и причины. Мне нужно, чтобы вагон ушел со станции в самое короткое время.

Начальник станции заметно напрягся.

— А вы, простите, кто такой вообще?

— Тот, кому нужен этот вагон в составе на Энск сегодня. Если ты хочешь продолжать здесь работать, а не отдохнуть пару недель в больнице, то это так и будет.

Начальник станции затравленно замолчал. Взгляд у него непроизвольно метнулся к телефону.

Иван это заметил.

— Хочешь позвонить? Звони. Разрешаю, — сказал он. — Только сразу тому, кто тебя попросил наш вагон в тупик отогнать. Зови его сюда. Так быстрее будет.

Начальник станции уже окончательно понял, что добром это не кончится. Он поднял телефонную трубку и начал нервно накручивать на диске номер. Рука у него была влажная от пота.

— Роман? Тут к тебе приехали… Хотят поговорить по вагону который поставили в тупик… Да. По тому самому вагону. Да. Понял.

Он положил трубку и, не глядя на Ивана, тихо сказал:

— Сейчас ребята подъедут. Разберемся с вашим вагоном.

— Это правильно, — кивнул Иван.

Он все-таки сел на стул, закинул ногу на ногу и стал ждать. Начальник сделал вид, что работает с документами. Но на самом деле он не мог ни о чем думать, кроме как о предстоящем разговоре. Роман, конечно, парень крутой, и умеет уговаривать, но уж слишком его пугает сегодняшний гость.

* * *

Местные приехали минут через пятнадцать. Сначала в приемной послышались препирающиеся громкие голоса, а потом, дверь резко открылась и в кабинете появился Роман. Вошел не один, а с тремя своими парнями. Сам — высокий, плотный, в фирменных джинсовой рубашке и джинсах, с золотой цепочкой на могучей шее. У Романа было лицо которое обычно бывает у людей, поверивших в собственную неуязвимость. Его люди были примерно той же породы — крепкие, коротко стриженные, с наглыми мордами и слишком размашистыми движениями. Миша и Сергей вошли следом и молча остановились у двери, закрывая выход.

Роман вошел в кабинет как хозяин.

— Ну? — спросил, переводя взгляд с начальника станции на Ивана. — Кто тут у нас торопится?

Иван даже не встал.

— Я тороплюсь, — сказал он. — Потому, что мой вагон должен уйти в Энск. Сегодня.

Роман криво усмехнулся.

— Твой?

— Мой.

— А здесь, братуха, свои порядки. Через узел просто так ничего не ходит. Это теперь моя тема, и я на ней сижу.

— Я заметил, — сказал Иван. — Поэтому и пришел спросить, с каких пор какой-то местный хрен решает, какой вагон куда пойдет, а какой останется.

У одного из людей Романа сразу дернулась голова. Сам Роман улыбаться перестал.

— Ты слова-то выбирай, братуха, — сказал он уже жестче, угрюмо сверля глазами Ивана. — А то так без и зубов можешь остаться.

— А ты чего, стоматолог? — ухмыльнулся Иван, и легко поднялся со стула.

Начальник станции сидел за своим столом, весь потный от страха, и уже жалел обо всем на свете. Особенно о том, что когда-то решил быть умным и полезным сразу всем.

Роман подошел ближе и уперся глазами в глаза Ивана.

— Я не стоматолог, а скорее травматолог. В смысле, травмы причиняю особо нетерпеливым и борзым, — сказал он. — Давай объясню тебе по-простому. Твой вагон уйдет. Никто его не забирает. Но проход через мой узел стоит денег. Не нравится — можете ждать. Неделю. Две. Пока подходящий состав в сторону Энска не появится.

— Твой узел? — переспросил Иван. — Это как?

— А так, — сказал Роман и положил свою широкую ладонь на стол начальника станции. — Люди здесь работают со мной. Все нормально идет. Без беспредела. Вы платите — ваши вагоны идут без задержек и все довольны. Не платите — будут неделями стоять и ждать подходящего состава.

— Меня не устраивает такой расклад, — сказал Иван качая головой.

— Ну, значит, научишься ждать. — с ухмылкой развел руками Роман — Долго ждать…

— Не научусь.

Роман наклонился к нему.

— Это ты сейчас зря.

— Может быть, — пожал плечом Иван. — Но платить тебе я не буду. И еще. С этого момента забудь дорогу к нашим грузам.

Один из людей Романа шагнул вперед.

— Слышь ты…

На этом разговор кончился.

Иван ударил снизу, без замаха. Его левый кулак вздернул челюсть Романа аперкотом вверх, а правый — сразу догнал боковым.

Дальше все пошло очень быстро.

Роман, очумело мотнул головой, и теряя равновесие, шагнул вперед, пытаясь схватиться руками за обидчика. Иван отшагнул в сторону, прихватил его за локоть и шею и выкручивая руку вогнал сильно лицом в край стола. Начальник станции с воплем подскочил с места и отшатнулся к окну.

Иван кинул быстрый взгляд назад. Один из людей Романа уже валялся в отключке. Второй попытался встретить кулаком Мишку, который только что, с одного удара снес его приятеля. Миша качнул маятник и на возврате пробил короткую жесткую серию, вырубив и второго. Третий отшатнулся к стене и полез в карман — то ли за ножом, то ли за кастетом, но Серега не дал ему такой возможности. Прихватив руку полезшую в карман, он начал с остервенением бить кулаком в лицо противнику, превращая его в кровавое месиво.

Все кончилось секунд за двадцать. Роман стоял, согнувшись, держась за разбитое лицо и тяжело дыша. Осколки его собственных зубов пробили ему губу и кровь заливала рубашку. Один его человек сидел на полу, очумело мотая головой. Второй просто лежал не двигаясь. Третий, с разбитым в хлам лицом, тупо таращился не понимая где находится.

Иван вытер тыльной стороной ладони чужую кровь с лица и сказал спокойно:

— А теперь, пошли отсюда на хер!

— Ты… — прохрипел Роман.

— На хер, я сказал! — Повысил голос Иван. — Пока я не решил, что вы мало получили.

Он сказал это так, что Роман понял: действительно мало не покажется. И еще понял, что перед ним не обычные комерсы и не случайные быки. Перед ним люди, которые к такому разговору были готовы больше, чем он.

Стыд от побоев и ярость еще дергали его изнутри, но инстинкт уже подсказывал: сейчас не тот момент, когда можно ерепениться. Мишка и Сергей пинками буквально вытолкали их из кабинета.

Когда дверь за вышедшими закрылась, в помещении остались только Иван и начальник станции. Повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием запуганного до жути начальника.

— Теперь еще раз. Медленно. Что тебе мешает поставить вагон в состав? — Угрожающе навис над ним Иван.

Начальник станции сглотнул.

— Ничего, — сказал он хрипло.

— Вот и мне кажется, что ничего.

— Сейчас сделаю.

— Не сейчас, — поправил Иван. — А уже.

И начальник сделал.

* * *

Следующие полтора часа прошли в нервной суете, но уже без сопротивления. Станционные службы вдруг резко вспомнили, что маневровые возможности есть, формирование состава можно ускорить, а вопросы по вагону были, в общем-то, надуманными. Где-то параллельно пришел звонок, после которого начальник транспортной милиции, до этого надувавший щеки, тоже резко потерял интерес к проверкам и задержкам. Потапов свою часть работы сделал.

Иван не торопился. Он лично дождался, пока вагон переставят, пока нужный состав соберут, пока локомотив дернет и потянет сцепку в сторону Энска.

Только когда состав реально ушел со станции, он сел обратно в «Волгу».

Мишка, вытирая разбитые костяшки на правой руке платком, спросил:

— Все?

— Нет, — сказал Иван. — Пока только половина.

Серега посмотрел на него.

— Адрес куда ехать уже есть?

— Сначала поедем на переговорный пункт. Позвоним Фролу, он уже должен был все выяснить, — ответил Иван.

И действительно, через пятнадцать минут он уже коротко говорил с Фролом.

— Есть? — спросил Иван.

— Есть, — ответил Фрол. — И дом, и квартира его матери, и где сам зависает чаще всего. Тебе какой?

— Давай все что есть.

Фрол продиктовал адреса.

— Иван, — сказал он напоследок. — Только не переборщи с воспитанием.

— Не переборщу.

— Уверен?

— Да.

Фрол помолчал.

— Ладно. Тогда работай.

* * *

К вечеру Роман был у себя дома. Не один, конечно. С ним торчали двое своих, таких же злых и униженных, как и он сам. Третий, со сломанным носом, после посещения травмпункта, умелся домой. На столе стояла начатая бутылка водки, миска со льдом и полотенце, уже пропитанное кровью. Роман был мрачен. Пережитое унижение, будило в его голове самые дикие планы мести

— Сука… — тихо сказал он в очередной раз. — Сука…

Один из его людей молчал. Второй осторожно трогал языком шатающийся зуб и поглядывал на Романа, ожидая, куда тот повернет дальше.

А Роман уже распалял себя, пестуя свою злобу. В голове у него скакали обрывки мыслей. В следующий раз, собрать побольше людей, поставить другой вагон в тупик, не лезть в кабинет, а гостей встретить на подходе, прямо около вагона. Сделать засаду, чужими руками и поломать их прямо там. Уязвленная гордость не давала ему смириться с тем, что его так быстро и грязно опрокинули на глазах у его людей.

В дверь позвонили. Один из людей Романа подошел и не посмотрев в глазок открыл замок, но не успел ничего толком понять, как дверь распахнулась от мощного удара, опрокинув его на пол. В прихожую вошел Иван. Не один. С Серегой.

Все произошло так быстро, что на осознание произошедшего у хозяев просто не осталось времени. Серега сразу пнул пытавшегося подняться парня ногой в лицо, снова опрокидывая его на пол. Второй успел только приподняться со стула, когда Серега пнул его ногой в грудь опрокидывая вместе со стулом. Иван уже был рядом с Романом.

Пистолет Макарова ткнулся тому в лоб так буднично, будто это был не ствол, а палец.

— Сиди, — сказал спокойно Иван.

И Роман сел. Не потому, что захотел. Просто ноги подкосились. Тело само поняло угрозу раньше головы.

В комнате наступила такая тишина, что стало слышно, как в кухне капает вода из неплотно закрытого крана. Иван смотрел на Романа спокойно. Не зло. Не возбужденно. Именно это и было страшнее всего.

— Послушай теперь меня внимательно, Рома. — тихо сказал он. — Адрес твой я знаю. Людей твоих знаю. Где мать живет, тоже знаю. Кто с тобой на станции был — и про них все знаю.

Роман пытался выглядеть невозмутимо. Но его глаза затравленно метались. Он уже понял, что эти приезжие, выяснившие за полдня о нем буквально все, ему не по зубам.

— Ты сегодня сделал одну большую ошибку, — продолжил Иван. — Полез не в тот вагон. И не к тем людям… Вторую делать не надо.

— Ты семью не трогай… — выдавил из себя Роман.

— Так не подставляй ее, — спокойно ответил Иван. — Еще раз кто-то из ваших полезет к нашему грузу — искать мы будем не вагон и не начальника станции. Искать будем сразу тебя. И найдем быстро. Понял?

Ствол пистолета чуть сильней вдавился в кожу.

Роман молча кивнул.

— Отчетливо и вслух, — потребовал Иван.

— Понял, — хрипло выдавил из себя Роман.

— Вот и хорошо.

Иван убрал пистолет не сразу. Еще секунду смотрел ему в глаза, будто проверяя, дошло ли. Потом выпрямился.

— Живи тихо, Рома. Это для здоровья полезно. Не то сквозняк в голове может сам собой образоваться…

Он развернулся и пошел к двери. Серега окинул картину взглядом и двинулся следом. Все произошло так быстро, что хозяева квартиры еще не успели до конца поверить, что это уже было и уже кончилось. Дверь закрылась.

Роман сидел, не двигаясь, и только тупо смотрел в пустоту перед собой. В нем еще кипела бешеная злоба. Но теперь в эту злобу впервые вплелось что-то новое, гораздо более неприятное. Понимание.

Он нарвался не на обычных быков. С такими, он еще мог бы попробовать пободаться на равных. Он нарвался на превосходящую его возможности систему, которая как каток, не церемонясь, может его раздавить и покатится дальше по своим делам…

* * *

В Витязево я приехал уже не беглецом, а человеком, который наконец сумел выскользнуть из чужих лап и на время стать просто одним из многих. После США, Мексики, сухогруза, это ощущалось почти физически. Даже Одесса не стала для меня спасением. Чужой город, чужие глаза, Привоз, паспорт, щупальца одесской братвы, вечное внутреннее ожидание, что вот сейчас кто-то снова вцепится в плечо. Там я тоже должен был выживать, постоянно находясь в состоянии нервного напряжения и готовности действовать.

Здесь же все было иначе. Те же юг, пыль, жара, те же крикливые базарные голоса в стороне, те же шумные отдыхающие… Но все это без того нервного возбуждения, которое не отпускало меня в Одессе ни на минуту.

Анапа и Витязево жили по-своему. Это не большой портовый город, который крутится на деньгах, воровстве, грузах и бесконечном человеческом месиве. Анапа — это южное место на отшибе. Всесоюзный детский курорт, где лето растекается по улицам медленно и лениво. Белая пыль на дорогах. Выжженная палящим солнцем трава. Песчаные дюны, Небольшие южные домишки за деревянными заборами. Виноград, плетями тянущийся по дворам. Тяжелый, густой воздух, пахнущий морем, солью, степью и нагретой известкой. По вечерам стрекочут громкие цикады, зудят комары с лимана, лай собак и глухой плеск где-то вдали. После одесского напряжения, все это действовало на меня почти как лекарство.

Теперь, по купленным у Семеныча на Привозе документам, я Станислав Семенович Полуботко. Двадцатитрехлетний уроженец города Днепропетровска, прописанный там же. На первое время вполне нормально. Потом нужно будет озаботится более чистыми бумагами. Думаю, что в это время с моими деньгами — это не станет проблемой.

Комнату я снял в частном доме у одинокой сухой женщины с лицом старой учительницы. Дом стоял чуть в стороне от основных курортных улиц. Небольшой двор, навес из винограда, летняя кухня, колодец, скрипучая калитка. Комната была простая: железная кровать, тумбочка, старый шкаф, выцветший половик на полу, окно во двор. Но мне и не нужно было ничего другого. Главное — свой отдельный угол, вода умыться, крыша над головой и отсутствие лишнего интереса к моей персоне. Пожилые хозяйки на юге вообще понимают больше, чем показывают, но, если платишь вовремя и не лезешь в чужую жизнь, умеют делать вид, что ничего лишнего не замечают.

В первую ночь я долго не мог уснуть. Лежал на спине, смотрел в темный потолок и только теперь, впервые за последние дни, позволил себе прокрутить весь путь сюда от самого начала, не рывками, а целиком.

Из Одессы я ушел вовремя. Еще день-два, и местные обязательно вычислили бы меня. После разговора с Аркадием, это было еще не война, но уже и не нейтралитет. А после того, как я уложил двоих его людей в проулке, оставаться в городе стало просто дуростью. Такие вещи там не забываются и не рассасываются сами собой. Их либо гасят сразу, либо потом получают уже по взрослому.

Я выбрал уйти раньше чем за мной придут. Не потому, что боялся войны. Я за себя всегда отвечу. Но мне просто это не нужно. Не нужно никому ничего доказывать и объяснять. Я сказал, мне не поверили, или слишком заинтересовались. Ну и хрен с ними. Я просто ушел, чтобы не продолжать бессмысленный для себя процесс.

Той ночью я ушел из дома со всеми вещами и снова вернулся к своему тайнику в скале на берегу. Темнота уже была не такой плотной, как в первый раз, когда я только вылез из моря, но берег все равно казался чужим и опасным. Поднимался я медленно, присвечивая себе маленьким фонариком, чтобы не оступиться.

Пояс в тайнике был на месте. Когда я снова обмотал его вокруг живота и спрятал под одеждой, ко мне сразу вернулось знакомое чувство опасности. Пока деньги лежали в тайнике, они были отдельно от меня. А когда они оказались на поясе, то снова стали тяжелым грузом.

Этим же утром я уехал из Одессы на частнике. Нашел мужика на старенькой зеленой «волге» который за пятьдесят рублей согласился довезти меня до Николаева.

Выехали рано, пока воздух еще не раскалился, а трасса не забилась машинами. По дороге водила пытался завести разговор, выспрашивая откуда я и зачем мне нужно в Николаев, но я отвечал односложно и всем своим видом давал понять, что совсем не расположен к задушевным беседам, и вскоре он отстал.

Так даже лучше. Я сидел рядом смотрел на дрожащую в мареве ленту асфальта впереди, на поля и посадки вдоль дороги и с с облегчением чувствовал что Одесса осталась позади. Конечно, меня до конца не отпустило. Я посматривал, не тащится ли сзади какая нибудь настойчивая тачка. И с опаской посматривал на редкие посты дпс. Но все, слава богу, обошлось.

В самом Николаеве было уже легче. Там я двигался уже спокойней, хотя привычка проверяться никуда не делась. На вокзале я особенно не светился. Отстояв небольшую очередь купил билет и свалил на площадь, сев на скамеечке под раскидистым деревом. Вел себя так, как ведут себя обычные пассажиры ожидании поезда. Приехал, купил билет, мороженное, сел на скамейку и сижу никого не трогая.

Потом был поезд. Битком забитый вагон. Нижнее боковое место, на котором я больше сидел чем лежал. Проводница принесла чай в стакане с ажурным металлическим подстаканником. Я пил чай, слушал чужие разговоры, об обычной жизни и вживался в эту новую для меня действительность. На остановках выходил размять ноги на перрон. Ни с кем не знакомился и не заговаривал. Чем более я незаметен, тем лучше.

В Днепропетровске сделал пересадку на поезд до Анапы. И вновь боковое нижнее место, на этот раз около туалета. Духота, храп соседей и постоянная очередь в туалет. Эти неудобства меня ничуть не смущали. По любому, плохо ехать, лучше чем хорошо идти.

Все это время, я почти не спал и был в постоянном напряжении, ожидая подвоха. Только когда в окне замелькали южные пейзажи, я почувствовал что наконец вышел из опасного коридора.

Почему именно Анапа, я, если честно, и сам поначалу объяснял себе не до конца. Разумом — да, все было понятно. Курортный юг. Летом людей полно. Раствориться проще. Место знакомое. Не слишком близко к дому, и не слишком далеко — восемь часов на поезде, или пять на машине. Есть море. Есть где жить тихо. Но это была только верхняя, рациональная часть. На самом деле, то что тянуло меня сюда, было гораздо глубже.

Именно здесь, в Анапе, я однажды уже собирал себя заново. Тогда, после удара фомкой по голове от Тимы, после той проклятой черепно-мозговой, я был совсем другим. Не таким уставшим, не таким битым жизнью, не с таким количеством крови на руках и за спиной, как сейчас.

Но разваливался я тогда тоже по-настоящему. И именно здесь, у этого моря, в этой сухой южной тишине, меня когда-то вытянули назад. Здесь я встретил Сергея. Здесь впервые понял, что тело можно не только качать и ломать, но и слушать. Что сознание — не просто поток мыслей, а еще и сила, которая может собрать тебя из осколков, если знать, как к ней подступиться.

Пожалуй, тело вспомнило это место раньше головы. Разум еще пытался строить версии, объяснять, почему именно Анапа, почему Витязево, почему не домой к матери, почему не к Ивану, не к Вике, а внутри уже все было решено. Я шел сюда как зверь идет в старое логово зализывать раны. Не потому, что там красиво. Не потому, что там лучше. А потому, что, однажды, именно там получилось отлежаться и прийти в себя.

А домой я пока не хотел. Таким, как сейчас, — не хотел. Выжженным, злым, внутренне пустым. И к Ивану не хотел. И к Вике — тем более. Слишком много всего стояло между мной теперешним и теми людьми, к которым когда-то можно было просто прийти. Чтобы войти в чужую жизнь, особенно в жизнь близких, надо самому хоть как-то стоять на ногах. А я пока стоял только внешне — телом. Внутри у меня еще слишком многое не улеглось. Слишком много было пустоты после Паулины, слишком много грязи после Мексики, слишком много усталости после всей этой длинной, кровавой дороги обратно. Идти в таком состоянии к Ивану — значило тащить к нему не себя, а собственный хаос. Идти к Вике — еще хуже. Для нее я сейчас был бы не человеком, который вернулся, а черной дырой, в которую опять может провалиться все вокруг.

Нет. Сначала мне нужна была точка опоры. Не внешняя. Внутренняя. А ее пока не было. На третий день после приезда я занялся деньгами. Держать основной запас при себе было глупо. Я уже один раз обжегся на этой постоянной необходимости носить на теле слишком много. Это не только опасность, но и постоянное внутреннее напряжение. А мне сейчас нужно было не таскать на себе весь капитал, а впервые за долгое время дать голове хоть немного покоя.

Место под новый тайник я знал заранее. Гористая местность около поселка Сукко подходила моим целям лучше всего. Поехал туда с рюкзаком и лопаткой под видом праздношатающегося по горам туриста. Обошел несколько участков, присматривался, сравнивал. Там все еще было не курортное, а дикое. Сухие камни, козьи тропы, колючий кустарник, запах разогретой хвои и можжевельника, цикады, море где-то далеко внизу. Земля там складчатая, изломанная, с такими местами, куда случайный человек не полезет просто потому, что ему не зачем. Именно это мне и было нужно.

Я приехал туда на частнике рано утром, еще до наступления настоящей жары. Взял с собой только необходимое. Долго присматривался, несколько раз возвращался, проверял с разных сторон, насколько место видно снизу, сверху, с тропы, нет ли чужих следов, не слишком ли оно приметно.

В конце концов нашел подходящую каменную складку под нависающим уступом, куда без нужды никто бы не полез. Там и устроил схрон. Я закопал в двух точках, метрах в пятидесяти друг от друга, заранее приготовленные банки из-под краски. Внутри — запаянные в пакеты пачки долларов. Не идеально, конечно, не на годы, но на ближайшие несколько месяцев вполне нормально.

При себе оставил только рубли, которые наменял еще в Одессе и четыреста шестьдесят долларов в мешочке на шее. Этого мне должно хватить надолго, а там, видно будет. В Москве у меня еще оставался схрон с деньгами и золотыми десятками. Еще часть денег лежала у Вахо. Но о них лучше было забыть. Тогда это уже было ловушкой. Сейчас — тем более.

Когда закончил и отошел на несколько метров, проверяя, не бросается ли тайник в глаза, вдруг поймал себя на странном ощущении. Будто впервые за долгое время сделал не шаг к бегству, а шаг к устройству мирной жизни. Мелочь, если смотреть со стороны — просто спрятал деньги. Но по сути это было другое. Пока у человека есть тайник, запас, база, у него уже есть маленький кусок собственного мира закрытый от посторонних. А значит, не все еще утеряно.

Дальше я вошел в режим. Он сложился сам собой, почти без усилия. Утром обязательно море. Рано, пока пляжи еще пустые, или почти пустые, пока на песке только несколько стариков, пара заспанных курортников и редкие местные, привыкшие вставать с солнцем. Я уходил подальше от основной массы, в такие места, где людей меньше, и долго плавал. Не для удовольствия, хотя удовольствие тоже было, а чтобы снова собрать дыхание, вернуть телу ритм, вымыть из мышц и головы остатки того нервного яда, который накопился за последние месяцы. Вода в море здесь была другой. Не такой как в Америке. Менее соленой. Спокойнее. Мягче. Роднее. Она не давила, а как будто принимала.

Потом обязательная тренировка. Не на публику. Где-нибудь в стороне, в песчаных дюнах. Растяжка. Статика. Работа с дыханием. Удары в воздух. Медленные связки. Возвращение телу послушания и плотности. После длинной, затянувшейся на годы дороги к дому мышцы быстро оживали. Тело вообще, если его не жалеть и не насиловать глупостью, помнит многое. Уже через несколько дней я чувствовал, как оно снова становится моим. Не просто живым куском мяса, который надо кормить и носить, а послушным инструментом с которым можно работать.

Потом медитация. Тут уже было сложнее. Тело подчинить легче, чем голову. Сядешь, выровняешь дыхание, соберешь внимание, прогоняешь небесный цикл, вычищаешь муть, а внутри все равно вылезает прошлое. То Мексика. То Паулина. То поместье дона Альберто. То огни Одессы с рейда. То Марина…

Вот Марина почему-то стала возвращаться чаще, чем раньше. Может, после Паулины во мне что-то сдвинулось. А может, потому, что в прошлый раз я уехал отсюда искать именно ее. Не нашел. Уехал — и потерял навсегда. Потом искал, мстил не тем, ошибался. И только позже узнал, кто был настоящим виновником.

Раньше месть Потапову за Марину казалась чем-то почти обязательным и само собой разумеющимся. Не потому, что я жил одной этой мыслью, нет. Но этот долг сидел внутри, как заноза, которую не вытащили до конца. Потапов убил ее. Случайно, не случайно — уже не важно. Убил. Потом замел следы. Потом пошел вверх, опираясь на Вахо, на грязь, на кровь, на чужие судьбы. И во мне долго жило очень простое понимание: однажды этот долг надо будет закрыть.

Но после дона Альберто все стало не так просто. Я ведь сделал то, что должен был сделать. Догнал. Убил. Отомстил за Паулину. Все честно, если мерить теми понятиями, по которым жил всю жизнь. Только вот покоя это мне не принесло. Ни облегчения. Ни чистоты. Ни даже удовлетворения, на которое я где-то в глубине, может, и надеялся. Было только короткое, сухое понимание. Да, сделано. Да, надо было. Да, иначе я бы не смог. А дальше — пустота.

И вот теперь, сидя вечерами в Витязево и слушая как стрекочут цикады, я все чаще ловил себя на мысли: а если и с Потаповым будет то же самое? Если добраться до него, подловить, закрыть старый долг за Марину — и получить в итоге то же самое? Еще один мертвец в длинной цепочке. Еще один закрытый счет. И снова никакого покоя.

Может быть, дело в том, что я просто устал. Может быть, во мне не стало меньше злости, но стало меньше веры в то, что прошлое можно по-настоящему добить ножом или пулей. А может быть, я просто впервые за долгое время начал думать не только о том, кого еще нужно догнать, а о том, что будет, если однажды перестать жить только долгами.

Эта мысль не была для меня удобной. Скорее наоборот. Почти неприятной. Потому, что она лишала простоты. Пока у тебя впереди есть враг, жизнь хоть как-то понятна: идти, искать, достать, закрыть счет. А если отпустить? Если не тащить все старое дальше, как мешок с камнями? Если не жить вечно в режиме «кому я еще должен за кровь»? Тогда что?

Ответа у меня пока не было. И, наверное, именно поэтому я и оказался здесь. Не у Ивана. Не у Вики. Не дома. А тут, у моря, в этой сухой южной тишине, среди пыли, цикад, виноградной тени и белых дорог. Потому, что здесь можно было хотя бы не врать себе. Не делать вид, что уже все понял. Не строить из себя человека, который знает, куда ему дальше. Не знает. Пока не знает…

Несколько раз я ловил себя на том, что думаю о Сергее. Не вспоминаю даже, а именно думаю — как о человеке, который где-то есть. Не как о старом знакомом, а как о точке, к которой меня внутренне опять начинает тянуть. Но за этой мыслью я пока не гнался. Не время. Если она настоящая — сама дойдет до нужного момента.

Так и жил эти дни. Утро обязательная пробежка к морю, заплыв, тренировка медитация. Днем отдых, тишина и короткие вылазки в Анапу. Вечер снова тренировка и медитация — закатное солнце над водой и полное безмыслие внутри.

Постепенно сон стал глубже. Плечи отпустило. Исчезла привычка просыпаться от каждого шороха. Тело перестало жить в постоянной готовности рвануть, ударить, нырнуть, уйти. Но вместе с этим пришло и другое понимание: покой — это еще не ответ. Это только пространство, в котором ответ может однажды родиться.

Я сидел вечером на пустом краю пляжа, смотрел, как солнце медленно садится в мутноватую южную дымку над морем, и думал, что впервые за долгое время оказался в месте, где не надо немедленно что-то решать. Не надо бежать. Не надо убивать. Не надо играть роль. Можно просто молчать и слушать, что поднимается глубоко изнутри, когда вокруг становится достаточно тихо. Куда идти дальше, я пока не знал. Но если где и можно было услышать этот ответ, то, похоже, именно здесь.