Все-таки в работе личной служанкой Старшей Фрейлины есть свои преимущества. В свободное время я могла делать что угодно — например спать или тренироваться. Даже читать книги — тут были и таковые. Длинные — это свитки-макимоно, а короткие, с забавными картинками — книги-гармошки или орихон.

А еще личные служанки Старшей Фрейлины всегда могли забежать на кухню и взять чего-либо перекусить без необходимости отчитываться куда и сколько. Так что сейчас я сидела во внутреннем дворе рядом с Ханами и наслаждалась принесенными на подносе сладостями. Несколько водяных орехов, сушеные каштаны, фудзуку — рисовые колобки с кунжутом и сладким сиропом и гвоздь программы, принесенные специально для нее цубакимоти.

Ханами почему-то была без ума от этих пирожков со сладким сиропом, завернутых в листья камелии. Ко всему остальному была равнодушна, но вот при виде цубакимоти глаза девушки как будто изнутри освещались, как бумажный фонарь во время фестиваля, внутри которого свечку зажгли.

На подносе так же стоял небольшой чайник и две чашки. Время было позднее, сама Мамочка давно уснула, она и в самом деле немного приболела, хотя я продолжала подозревать что ей почему-то крайне не хочется на смотринах присутствовать, а они уже через два дня. Мои боевые подруги, Ичи и Ни находились у себя в комнатах, спали ли они или занимались чем иным — не знаю. В Павильоне Хризантем мы старались не совать нос в чужие дела… по крайней мере внутри нашего небольшого сообщества. Достаточно и того, что в Павильоне Хризантем знали все и про всех во дворце или по крайней мере пытались, так что внутри — мы старались сохранить хотя бы видимость приватности.

Что же касается самой Ханами, то эта девушка так и осталась загадкой для меня. Она не кажется мускулистой или подавляюще высокой, я ни разу не видела, как она тренируется, однако то как она двигается и смотрит в глаза — заставляет меня осмысливать каждое свое движение рядом с ней. Наверное, именно поэтому я неосознанно стараюсь сблизится с ней, все что меня пугает — меня привлекает. Тем более что я не понимаю природы своих опасений. Да, у нее в рукаве есть нож. Но и у меня. Как только я смогла себе позволить я тут же завела себе айкути — короткий нож без гарды, со стороны похожий на небольшую палочку.

И в отличие от Ханами мои знания о ножах и том, как с ним работать основывались на современных технологиях и знаниях о строении человеческого тела и его возможностях. Другое дело — мечи, кен-дзюцу, тут современный человек скорее всего ничего нового не принесет в эту эпоху. Но рукопашный бой во всех его вариациях и работа с коротким клинком — тут извините. Наука давно шагнула вперед, даже дзю-до и тамошняя техника работы против вооруженного противника — это прорыв. А тут пока никакого дзю-до нет. Примитивные дикари, так можно было бы подумать. Я видела, как ходят, как двигаются и дышат местные лорды и леди, дворцовые девы, служанки и прачки. И думала, что понимаю их уровень. Однако Ханами…

Рядом с ней я всегда чувствовала себя неуютно. Именно поэтому я сейчас и сижу рядом с ней, делая вид что просто наслаждаюсь сладостями и теплым весенним вечером.

Поднимаю свою чашку с зеленым чаем и вдыхаю аромат. Улыбаюсь. Почему-то мне кажется, что если эта странная глухонемая девушка вдруг решит, что я ее враг — то я не успею сделать и глотка. И почему мне так нравится дергать тигра за усы?

Отпиваю, закрыв глаза и наслаждаясь вкусом зеленого чая. Горьковато, терпко… можно жаловаться, а можно — полюбить этот вкус. Я вздыхаю и открываю глаза. Вижу напротив сияющие глаза Ханами. Она показывает мне жестами какой же вкусный ей попался цубакимоти.

— Еще бы. — говорю я вслух, зная, что она все равно меня не услышит, — Это очень дорогая штуковина. Круче этого только струганный лед с виноградным сиропом, вот там цена заоблачная. В основном из-за льда?

Ханами наклоняет голову набок и смотрит на меня вопросительно.

— Лед дорогой. И виноградный сироп тоже очень дорогой. Рис дешевый, но твои цубакимоти — с сиропом, потому и дорого. — объясняю я. — А лед у вас тут и вовсе по весу золота летом. А вообще интересно что ты так сладости любишь, Ханами. У тебя взгляд завзятой душегубки, ты уж наверняка фестралов видишь, а душой чисто ребенок. Кровожадная у вас тут эпоха, а станет еще кровожадней.

— …? — Ханами откладывает кусочек своего лакомства и достает кусочек белой ткани. Тщательно заворачивает остатки и показывает жестами что мол потом поест, потому что белых шариков цубакимоти уже не осталось, а от водяных орехов ей дурно. Невкусные они.

— Я вот горькое люблю. Кислое и острое. Как-то читала что с возрастом что-то меняется на языке, вкусовые рецепторы перестают сладкое воспринимать. И то верно, старые люди к сладостям равнодушны, там начинаешь ценить горький кофе, сигары, коньяк… — я откидываюсь назад, опираюсь на руки, глядя в темное небо над головой. — Значит я душой старая уже. А ты с таким восторгом сладости ешь…

Ханами убирает свое сладкое сокровище и кивает головой. Каскад жестов, она показывает на меня, потом на себя, обозначает круг и улыбается.

— Да, да. Мы с тобой одним миром мазаны, Ханами. — отзываюсь я. — Чаю еще будешь?

Она отрицательно мотает головой, протягивает руку к чайнику и уважительно придерживая крышечку — наливает мне в чашку. С точки зрения местных правил я тут — младшенькая, а она — старшая. И по должности, и по возрасту, и по времени пребывания на службе у Мамочки. Так что это я должна ей чаю наливать, но Ханами почему-то настаивает на обратном. То ли хочет показать, что за мной ухаживает в ответ на принесенные мною сладости, то ли просто ей на условности плевать.

Ханами «слушает» меня и перебирает сладости, выложенные на поднос, ее белый палец касается орехов и рисово-бобовых шариков фудзуку, а я думаю о том, что сейчас она почти беспомощна, когда вот так — сосредоточилась на подносе и опустила голову, я могу прямо сейчас осторожно вынуть айкути из ножен в рукаве, а потом — дернуть ее голову за волосы на себя, лишая равновесия и возможности защититься. Ножом в горло. Провернуть лезвие, чтобы рана не закрывалась и кровь хлынула рекой.

Ханами замирает. Приподнимает голову и смотрит мне прямо в глаза. Я сглатываю. Нет, не выйдет. Некоторое время мы смотрим друг на друга, потом она улыбается и протягивает мне бело-коричневый шарик фудзуку. Конечно.

Мы сидим на теплых полированных досках Павильона Хризантем и наслаждаемся сладостями и зеленым чаем. Смотрим вверх, в небо и считаем звезды. Ханами улыбается мне и подливает чаю. Какая милая и всегда готовая помочь девушка. Мы разговариваем с ней — о погоде, о том, что завтра обязательно будет дождь и хорошо если послезавтра закончится, потому что если будет идти дождь в смотрины, то это обязательно истолкуют как дурной знак и потом работы будет невпроворот. О том, что на днях я здорово так облажалась с порошком, а умница. Ни меня Мамочке не выдала, а наоборот — защитила. Правда посмотрела на меня так, что под землю захотелось провалиться, но я ж не агент, какой из меня рыцарь плаща и кинжала, я человек прямой и простой, кто заслужил заточку в ухо — тот получит. Но Ни все равно молодец. А еще поговаривают что Принц Летних Покоев, Господин Адзэти так и не сумел окунуть свой Стебель Нефритового Лотоса ни в какой из Прудов Наслаждения, потому как внезапно всей своей мужской силы лишился, из-за чего и пьет беспробудно третий день кряду. Сегодня ко двору с ежегодной данью наместник прибыл из северных провинций, оттуда, где Минамото столетиями с эмису воевали, а придворные конечно же не преминули посмеяться над его внешностью и одеждами, а также манерами и незнанием реалий двора. Да еще и Соно-химэ ему подложили, а кто дворцовые сплетни знает, тот конечно же похихикает в рукав.

Ханами слушает меня, вернее — очень убедительно делает вид что слушает и даже кивает головой. Вдруг — поворачивает голову назад. Я — смотрю туда же. Дверная панель отъезжает в сторону и на пороге вырастает Ичи, она зевает и смотрит на нас двоих сверху вниз.

— Вы чего не спите? — говорит она. — Аяко, ты-то спать ложись. Ханами может неделями не спать, с ней такое бывает. А ты завтра вареная будешь, с этими смотринами мы себе все ноги собьём.

— Сейчас лягу. — успокаиваю ее я, глядя на ладонь Ханами. Она — прижимает ее к полированным доскам. Так вот как она поняла, что кто-то сейчас выйдет в дверь, она считывает вибрации… но как она почувствовала мое намерение? Мистика. Никакого «сакки» нет, это чушь, бред и ненаучная фантастика.

— Ага. Если что, то я тебя от Мамочки прикрывать не буду. — ворчит Ичи и прикрывает дверь, исчезая внутри. Я же — продолжаю смотреть на ладонь, которую Ханами прижимает к полированным доскам… что же получается она и ногами вибрацию улавливает? И… звуки? Она не слышит в общепринятом смысле, но улавливает вибрации. Если ты чего-то лишен, то в чем-то у тебя есть преимущество…

— В самом деле, — потягиваюсь я, — давай спать ложиться. Очень приятно с тобой поболтать, Ханами, ты на редкость красноречива сегодня.

Ханами поворачивает голову и нахмуривается. Поднимает ладонь вверх, потом — указывает направление. Встает, подбирает полы кимоно, затыкает их за пояс и в таком виде — скользит по дорожке, к выходу из Павильона. Я смотрю ей вслед, чувствуя вопиющую неправильность ситуации — она идет по дорожке, не надев свою обувь, ее деревянные гэта остались стоять рядом со мной!

Плюнув на условности, я повторяю действия Ханами и спешу за ней, на ходу мысленно пожалев, что на мне нет моего «темного и немаркого» комплекта, а на ногах нет сандалий-дзори. Мы спешим прочь из павильона, бесшумно открываем дверь и так же бесшумно — оказываемся снаружи. Ханами увлекает меня за кусты можжевельника и прижимает палец к губам. Указывает вперед. Я напрягаю глаза, вглядываясь в темноту. Тучи закрыли луну и тьму разгоняют только несколько светильников на стенах. В тенях напротив — движение. Подаюсь вперед, затаив дыхание. У стены Павильона Весенней Луны — крадется человек. В одежде и с мечом за поясом. Сглатываю.

Можно принять этого человека за обычного любовника, что скользит в тенях к спальне своей возлюбленной, если бы не одно «но». Обычай велит таким вот «подкрадунам» быть почти неглиже — в нижнем белье и без оружия, чтобы если стража поймает было видно, что не вор и не убийца. Как говорится, «я не боец, я любовник».

Нащупываю айкути в рукаве. Пока нас с Ханами не видят — у нас есть преимущество. На медведя я друзья, выйду без испуга… потому что буду с Ханами. А у медведя нет Ханами… кстати это же действительно «медведь»!

Луна на мгновение показалась в небесах, и бледный свет озарил знакомое лицо. Наместник Татибана! Выдыхаю и жестом — останавливаю Ханами. Показываю, что все нормально. Павильон Весенней Луны — это Павильон, где находится спальня госпожи Соно-но Цубоне. Провинциал так и не усвоил обычаи и негласные законы Высшего Двора и сейчас крадется в спальню к девушке в одежде и с мечом. Если его поймает стража…

Мысли в голове несутся вскачь, придворные дамы свели «медведя» и Соно-химэ, они хотели поиздеваться над северным варваром-провинциалом, который конечно же решил, что ему улыбнулась удача и что он сумел познакомиться и покорить знатную столичную леди. О том, что у Соно-химэ есть прозвище «никогда не смыкающая ног» и «та что играет на всех смычках сразу» — он конечно же не знает, откуда ему. Соно-химэ, эта не умеющая говорить «нет» девушка — конечно же не сумела отказать напористому северянину. Шуточка удалась, дамы похихикали и еще раз вдоволь поиздевались как над «медведем»-простачком, так и над социально глухой Соно.

Но шуточка имела свои последствия, и «медведь» пошел дальше, так и не поняв, что встречей с Соно его всего лишь унизили в очередной раз. И он — действительно поперся в ночь к ее покоям… а может даже эти дамы и прислали ему записку — якобы от нее. Сама Соно в жизнь такое не написала бы. И вот результат — «медведь» крадется вдоль стены, а за поясом у него — меч. Чтобы вы знали, носить оружие во дворце можно только с особого разрешения, и таковое у него наверняка есть, он наместник… но оно же только дневное! Ночью оружие могут носить только члены Императорской семьи, главы семьи Фудзивара и ночная стража.

Я поворачиваю голову к Ханами и встречаюсь с ней взглядом. В полутьме ее глаза блестят как у кошки. Она — расслабляется и пожимает плечами, и она права — это не наше дело. Был бы это убийца…

Я делаю большие глаза и обозначаю жестом «воткнутое на боку», то есть меч, киваю в сторону крадущегося наместника и показываю, что с ним будет если вдруг стража на него наткнется — провожу большим пальцем по горлу. Ханами закатывает глаза и в следующую секунду я осознаю, что смотрю в пустоту, а она уже куда-то исчезла. Тихо стукает, закрываясь дверь во внутренний дворик Павильона Хризантем, от звука на месте замирает наместник, а я поджимаю губы. Верно. Не мое это дело. Соно-химэ мне симпатична своей наивностью и некоей душевной чистотой, а наместника я и вовсе знать не знаю. Поймают — и пусть. Сдастся властям, приговорят его к чему-нибудь, голову отрубят, ну и ладно. Что мне больше всех надо? Вон Ханами уже спит небось… лентяйка.

Тем временем тень напротив — ожила. Наместник взял себя в руки и прокрался дальше. Осторожно отодвинул дверь и постарался бесшумно проникнуть внутрь. Я только головой покачала. Бесшумно, как же. Довольно трудно красться в таком одеянии, но еще и ножнами меча по двери стукнуть, два раза подряд — открывая и закрывая? Ужас… и как он только дожил до такого возраста?

Некоторое время я сидела в кустах, глядя на закрытую дверную панель и ожидая… чего? Возмущенного крика? Звука пощечины? Ну нет, это же Соно, она в свое время не сумела выставить любовника другой дамы, перепутавшего дверь… с этого и началась ее репутация легкомысленной дамы.

Какое-то насекомое больно укусило меня и я — хлопнула себя по щеке, тихо выругалась и побрела босиком обратно в Павильон Хризантем. Еще все ноги замарала… но мыться сил нет, завтра все. Сегодня мокрой тряпочкой протру и баиньки. Мало ли кто к кому во дворце сегодня ночью прокрадывается, я вот сходу могу назвать человек десять которые сейчас так же крадутся… или уже добрались и в «уточек-мандаринок» играют. Ну и пусть.

Уже когда я лежала на своем футоне, и смотрела на темные потолочные балки наверху, — в голову вдруг пришла мысль — если это не просто шуточка, а продуманная акция, то его возьмут с утра, когда он тепленький из покоев Соно-химэ выползать будет. Это раз. И второе — он же не просто северянин, он же из Минамото, а Госпожа Кагуя, которая Соно с ним свела — из дома Тайра, она с юго-востока. И если наместника северной провинции, одного из Минамото казнят в столице по наводке Тайра — это будет иметь серьезные политические последствия… например бунт Минамото. Меня аж в пот бросило.