Мы встретились с Митяем у Пронска, как и договорись. Он снова бросил свой мотоцикл в кузов пикапа, а сам сел в первую машину и повел отряд по едва заметным грунтовкам, то ведущим в какие-то глухие деревни, то ныряющим в лес. Пару раз мы останавливались и уходили под защиту листвы, когда слышали рокот пролетающего вертолета. Но сколь веревочке не виться, а конец один. Нас выпасли и здесь, в аккурат когда до поместья оставалось полчаса неспешной езды. Тонкий слух Чаки, сидевшего в кузове и игравшего в карты с троллем Граком, уловил посторонний шум позади, и он постучал по крыше пикапа.

— За нами едут! — показал урук в сторону вьющегося по лесу проселка, и отряд начал готовиться к бою.

— Не надо! Уберите оружие! — вперед вышла Наташка и забормотала что-то себе под нос, медленно поднимая руки.

Елки-палки! — ахнул я, совершенно по-новому глядя на девчонку с тонкими смешными косичками, торчащими в разные стороны. — Студентов-магов годами учат, развивают у них тонкое тело и меридианы силы! Они зубрят заклинания и жесты, а Наташка бормочет что-то вроде: «кустик, миленький, подвинься немного» или «дубочек, опусти веточку, сделай одолжение».

Я же снага, а значит сродство к магии имею нулевое. Но даже я понимаю, что все происходящее попросту невозможно. Нельзя попросить дерево что-то сделать. Для этого маги-природники учатся много лет, а потом тратят на каждое действие уйму сил. Или это все-таки возможно? Но тогда это революция в магии, которая для власть имущих опасна не менее, чем бесконтрольные инициации простолюдинов в сервитутах. Как бы на нас за такое атомную бомбу не сбросили. Мы же подрываем все основы.

Нелепое на первый взгляд Наташкино бормотание привело к неожиданному результату. Куст боярышника, росший на обочине, как-то незаметно, с видимой натугой перебрался на середину лесной дороги и встал там, раскинув в стороны колючие плети. Два соседних граба протянули навстречу друг другу ветки, как будто захотели поздороваться, и перекрыли дорогу поперек. Поползли ветки потоньше, переплетаясь в решетку, на которую немедленно взобрались какие-то вьюны. Прямо из утоптанной намертво колеи полезли к небу острые пики молодых березок, а старый, засохший дуб заскрипел, словно от ветра, и рухнул, хрустя сломанными ветвями.

— Одного дерева достаточно было, дочь, — пустил петуха изумленный Борька, и бледная как мел Наташа виновато взглянула на него.

— Чёт я перестаралась, па. Отнесешь меня в машину? Ноги не идут…

— Конечно, доченька, — Борька бережно поднял ее и посадил на заднее сиденье.

— Поехали, — сплюнул Василий, когда рев приближающихся моторов мог бы услышать даже глухой.

— Борь! — спросил я, увидев, как сомлевшая Наташка заснула у него на плече. — Ты вообще в уме? Зачем ребенка сюда притащил?

— Она меня не спрашивала, — хмуро ответил охотник. — Я хотел было дома запереть ее, но руки поднять не смог. И Нинка тоже.

— Ясно, — сказал я и отвернулся в окно, за которым калейдоскопом прыгал рязанский лес, обнимавший своими зелеными крыльями Оку.

Компас с моей голове говорил, что цель близка, но он же и говорил, что молодой Хозяин понемногу угасает. Сигнал становился все более тусклым и безжизненным. Примерно так ослабевает пульс у смертельно больного человека. Два коротких гудка сзади. Фриц требует остановку. Не то колесо пробил? Тогда плохо дело.

— Ты чего остановился, Фриц? — спросил Василий, и сидевший во второй машине Валерка показал наверх, где кружила небольшая птичка.

— Я осмотрелся вокруг, — пояснил он. — Все дороги к поместью перекрыты. Там даже бронетранспортеры пригнали.

— Тогда прячем машины и дальше пешком идем, — скомандовал я. — Митяй! Тут есть, где укрыться до ночи?

— Есть, как не быть, — степенно кивнул Митяй. — Графский охотничий домик недалеко. Их сиятельство порой изволят там рыбку ловить. Если нас и будут по лесу искать, то уж там — в последнюю очередь.

— Остроумно, — признал я. — Только не говори, что у тебя ключ есть!

— Нет у меня ключа, — удивленно посмотрел на меня Митяй, — но я знаю, где он лежит. Я же графский ловчий. Охота, рыбалка — все на мне было.

— Веди! — скомандовал я, когда машины загнали в заросли, а Валерка с Толиком подвинули пару кустов, скрыв технику со стороны дороги. Митяй осмотрелся, а потом уверенно повернул вправо, где нашему взору открылась едва заметная тропка.

* * *

Его сиятельство спустился в подвал еще раз ближе к ночи. Нанятый за несусветную сумму маг-метаморф стоял рядом, с гадливостью осматриваясь по сторонам. Здесь, у самой камеры фиолетовый мох рос неопрятной бородой прямо из щелей между кирпичами, а плесень стала гуще и ярче. На ее поверхности то и дело лопались какие-то пузырьки, отчего стена подвала стала напоминать болото. Запах здесь тоже стоял соответствующий: мерзкий, гнилостный и какой-то неживой. Не по себе стало Бледному. Он бы ушел отсюда с великой охотой, да только у него контракт на пять лет. И пока что наниматель прерывать его не собирается. Постоянно новую службу требует и платит за это не торгуясь. За такие деньги можно и потерпеть затхлую вонь. Все лучше, чем под орочьей личиной из Хтони выбираться, да еще и с молодым Хозяином за спиной. Как бы ни был опытен наемник, а такое за свою жизнь делал в первый раз. Зато и денег поднял…

— Ты можешь прекратить это? — брюзгливо повернулся к нему граф, который осматривал печати на двери.

— Сей момент, — ответил метаморф, физиономия которого постоянно текла, как оплавленная свечка, сменяя одну личину на другую. Выглядело это жутковато, потому что маг то превращался в кошкодевочку, то зеленел на глазах, выпуская из-под нижней губы клыки. Пара секунд, и на графа смотрел ненавистный аптекарь, который вскоре тоже светлел, оплывал, превращаясь в какую-то невзрачную бабу с немытой головой. Маг остановился на облике щуплого мужика с залысинами, и граф недовольно спросил.

— На кой ты это делаешь? Выбесить меня хочешь? Так я и без того зол.

— Тут Дикая Хтонь начинается, ваше сиятельство, — почтительно ответил метаморф. — Чтобы одно лицо держать, мне втрое больше энергии тратить приходится. Это маленький Хозяин искажает эфир. Сбоит моя магия, и чем дальше, тем больше.

— А настоящее лицо чего не носишь? — удивился граф, но осекся, заметив скверную усмешку Бледного. Никто и никогда ни лица, ни ауры наемника не видел. Не такой уж он дурак, чтобы так подставляться. Это все равно что паспорт показать.

— Что-то не так, господин граф? — спросил наемник, показывая на печати.

— Да все не так, — в сердцах ответил тот. — Так не бывает! Я совсем недавно напитал их силой, а они выглядят так, будто им год. Потемнели все, и едва держат.

— Борется котенок за свою свободу, — почтительно пояснил Бледный. — Это же великая сущность. Был бы тут его отец, он бы эту дверь без ключа открыл, а потом нам головы оторвал. Повезло вам, ваше сиятельство, что совсем молодой Хозяин, слабосилок еще. И мне повезло, что амулеты эльфийские для такого дела нашлись.

— Ушастые с лесом на короткой ноге, — мрачно пробурчал граф, гася печати одну за другой. — Они у себя на острове еще в незапамятные времена все Хтони извели, одна только и осталась — Шервудский лес. Но там Хозяин могучий и хитрый. Они его никак взять не могут, даже со своими знаниями и амулетами. Они, дурни, считают, что Хтонь — это болезнь, которую вылечить нужно, причем каленым железом.

— Понятно, — почтительно кивнул Бледный, предпочитая не выяснять, откуда у его сиятельства взялись бесценные авалонские изделия. Ему платили совсем не за это.

— Заходим, — сказал граф, отворяя тяжелую дверь.

— Тьфу ты, Моргот! — выругался Бледный, едва осмотревшись в темной камере.

— Свет! — нетерпеливо скомандовал граф, и наемник, превозмогая брезгливость, разыскал на стене выключатель и повернул его кончиком ножа.

Он сделал это не зря. Сталь потемнела, а плесень на стене разочарованно отбросила свое щупальце. Впрочем, свет все равно не включился. В этом помещении уже поселилась самая настоящая Хтонь, и электричество не работало. Крошечное существо, запертое в светящейся алым огнем пентаграмме, отдавало свою жизненную силу, порождая вокруг себя дикую стихию.

— Телефоном посвети! — брюзгливо попросил граф, но и телефон не помог. Экран оставался черным, сколько Бледный не давил на кнопки.

— Не могу больше одну личину держать, — сказал вдруг наемник. — Сила, как в песок утекает. Вам меня, господин граф, отсюда на руках тащить придется.

— Ну, не держи, коль не можешь, — буркнул Христофор Аркадьевич, который и сам чувствовал, как напор чужой энергии заставляет его собственную искру съеживаться и защищаться толстой коркой. У него здесь, вблизи великой сущности, и половины привычных сил не осталось.

Надо сказать, сам Хозяин вызывал не страх, а скорее жалость. Крошечное тельце, покрытое свалявшейся пятнистой шерсткой, выглядело беспомощным и слабым. Котенок дышал хрипло и редко, а сквозь истончившуюся кожу начали просвечивать ребра. Он отдавал себя борьбе слишком рьяно, тая на глазах.

— Как бы не подох, — мрачно произнес граф. — Зелье подай!

— Надо же! — удивился Бледный, который единственный из всех слуг мог сюда заходить. — Только вот заряжали! Пусто совсем!

Светильники — амулеты, образующие пентаграмму, выедали бесценное зелье со скоростью унитазного бачка. Но деваться некуда, без них защитная магия, что держит зверька в недвижимом состоянии, просто исчезнет, и тогда исход схватки будет предрешен. Даже маленькая и слабая сущность, рожденная в сердце Хтони, размажет обоих магов по стенке.

— Лей, не болтай лишнего! — брюзжал граф, который обошел камеру, внимательно осматривая углы.

— Ах ты ж, собака такая! — выдохнул он, увидев, что плачущие влагой стены покрылись сплошным ковром фиолетового мха.

Граф повел рукой и опалил эту дрянь до кирпича. Мох сгорал с треском и злым шипением, и Бледный увидел, как по горячей стене ползет вверх крошечный ручеек конденсата, которые собрался у них над головой в немалую лужу. Луже явно не нравилось на потолке, и она прогнулась вниз пупом, играя багровыми бликами в свете амулетов.

— А это что? — граф заметил вдруг вентиляционное отверстие, намертво заплетенное непривычно толстой паутиной.

Он пустил и туда тонкую струю огня, и из вентканала раздался истошный визг. Обезумевшая от боли крыса выпрыгнула оттуда, целясь в лицо графа, но его рефлексы оказались на высоте. Крыса, растопырившая необычайно длинные лапы, просто истаяла в огненной скорлупе, которой окружил себя маг огня.

— Зараза, — вытер лоб Христофор Аркадьевич. — Сил много тратится. Надо уходить поскорее. Ты готов?

— Почти, — ответил Бледный, у которого даже руки подрагивали. Он буквально чувствовал, как утекает его энергия.

— Это он нас доит, — неверяще произнес граф. — Посмотри на эту блохастую дрянь!

— Уходить отсюда надо! Высосет до дна! — занервничал метаморф, увидев, что котенок изрядно посвежел. Он теперь дышит ровно, его шерстка блестит, а ребер больше не видно.

Они вышли из камеры, заперли ее на ключ, а потом граф вновь напитал силой магические печати. Ему придется прийти сюда завтра. Маленький Хозяин слишком быстро разряжает их. Нужно будет подновить.

* * *

Охотничий домик оказался миленьким особнячком квадратов этак на четыреста, не больше. Видимо, граф иногда проводил свои дни в аскезе. Окружал его высокий кирпичный забор, за которым слышался заливистый лай собаки. Высоченные сосны обступали дом вокруг, а прозрачная речушка несла свои воды метрах в пятидесяти от ворот.

— Как внутрь попадем? — спросил я Митяя. — Там есть кто-нибудь?

— Сторож, — кивнул тот. — Гаврилой зовут. Хороший мужик, но пьет сильно. Его из егерей за это и поперли. В кустах спрячьтесь и ждите, когда я выйду. Это много времени не займет.

Мы послушно укрылись в зелени, а Митяй начал молотить в крепкие створки ворот. Пес за забором залаял еще сильнее, а потом оттуда раздался недовольный голос.

— Кого там нелегкая принесла?

— Гаврила! — крикнул ловчий. — Это я, Митяй!

— Чур меня! — испугался голос. — Митяя звери в Хтони порвали! Ты упырь!

— Дурак, что ли? — громко возмутился тот. — Живой я. Помнишь, к Нюрке вдове с тобой по очереди бегали.

— Хм, и правда Митяй. Откуда упырю про Нюрку знать, — удивился голос, и вскоре ворота скрипнули, а за ними раздались шлепки по плечам и довольный гогот.

Ворота открылись еще раз минут через тридцать. Митяя ощутимо покачивало, а перегаром от него разило столь тонким и изысканным, что народ жадно задвигал ноздрями. Пес сидел на привязи в дальнем конце двора, и там заливался истошным лаем, а дверь охотничьего домика была гостеприимно распахнута настежь.

— Я его заставил за встречу до дна выпить, — сказал Митяй. — Два стакана налил ему, и все. Готов. Я же с ним сто раз пил. У него всегда так. Сначала глотает, как не в себя, а потом падает и спит до утра. Ни поговорить с ним по душам, ни по бабам сходить.

— Рожденный пить любить не может, — понимающе закивали мужики. — Одним словом, алкаш. У нас полдвора таких.

Интерьеры охотничьего домика привели нашу бригаду в некоторое смущение. Да и немудрено. Мы все нищие, голь перекатная по сравнению с древним аристократическим родом. Вот поэтому и наступали с такой опаской на драгоценный паркет пола, и с неменьшей опаской смотрели на увешанные портретами стены, между которыми торчали оленьи, кабаньи и лосиные головы. А в холле нас и вовсе встретил какой-то африканский бык, чучело которого как будто наполовину вышло из стены. Я, к стыду своему, названия не помню. Наверное, это африканский буйвол, но зуб не поставлю.

— Как тут на предмет пожрать? — поинтересовался Чака, в безразмерной утробе которого шаурма с заправки уже растворилась без остатка. Теперь он недвусмысленно присматривался к чучелу буйвола, голодно цыкая зубом.

— Ща в погреб схожу, — Митяй показал нам на кресла и диваны. — Располагайтесь пока. Камин не разжигайте, заметят. И шторы задвиньте поплотнее.

— Погреб? — Фриц зашевелил усами в предвкушении. — Винный, я надеюсь?

— Не без этого, — усмехнулся Митяй. — Принесу немного. Коньяк и виски вон в том шкафу. Не стесняйтесь, нас все равно повесят, если поймают. Так хоть умрем в хорошем настроении.

Минут через десять на ломберном столе, обтянутым зеленым сукном, стояли пыльные бутылки с выцветшими этикетками, и навалом лежали окорока и колбасы. Граф любил отдыхать опасно. У него здесь кабаньи и оленьи ляжки висели под потолком, как у средневекового герцога. Эстет, йопта. Любитель дикой природы.

— Митяй! Че за нах! — возмутились охотники. — Ты год изготовления у этого бухла видел? На хера ты просрочку голимую принес? Тут же богатый дом! Нормального бырла нет, что ли?

— Мужики, — сказал я, разглядывая бутылку. — Не хочу вас пугать, но это коллекционное галльское вино. Его вообще не пьют, им перед знакомыми хвастаются. И стоит оно не меньше десяти тысяч за бутылку. Я, правда, в этом сильно не шарю. Может, больше.

— Десять тысяч за бутылку? — раззявили рты охотники. — Да ты гонишь, Вольт!

— Гоню, — признал я, поискав в Сети цену. — Двенадцать пятьсот!

— Египетская сила! — прошептал Василий, с громким чпоканьем вырывая пробку. — Дожили! Бырло пьем по цене подержанной машины! Теперь и помереть не страшно.

— Ничё так, кисленькое, — оценили охотники, выглушив свои бокалы до дна. — По жаре нормально пойдет.

Один я, как дурак, катал вино по языку, пытаясь ощутить заявленный легкий, едва уловимый букет, состоящий из аромата ореха пекан, ванили и мокрой кожи. Не ощутил, но убедил себя, что он тут есть. Люди, продающие вино за такие деньги, не могут врать.

— Не распробовали, — сказали охотники, поедая графские окорока. — Наливай еще.

— Эй! — предупредил Василий. — Не нажираться мне! С собой пару ящиков этого компотика возьмем. На пляже потом холодненькое с фруктами попьем. В Арагоне так делают. Я по телеку видел. Грак, брателло, дотащишь?

— Говно вопрос, — пророкотал тролль, аккуратно объедая оленью ляжку. — Я и пять ящиков возьму. Был бы рюкзачок подходящий.

— Тут оружие есть? — озарило вдруг меня.

— Само собой, — непонимающе посмотрел на меня ловчий. — Целый арсенал. Рекомендую отовариться здесь, а свое барахло утопить в речке. Вы на него после нормальных стволов даже не посмотрите.

— Малышу плохо, — вдруг сказала Наташка, и мы все замолчали. — Ему очень страшно без мамы. У него заканчиваются силы. Он зовет нас.