Ещё не было пяти, а Пивоваровы его ждали в госпитале. Оба. И Розалия сразу обратилась к мальчику:

— Так… Вы, если я не ошибаюсь, Михаил?

— Чего? — не понял Мишка. Он озирался по сторонам. Для него прибывание в таком чистом месте с приглушенным светом, где нет окон, да ещё и в достаточно прохладном, судя по всему, в новинку. Люди в светлых одеждах, тишина… Он с интересом оглядывает всё вокруг.

— Вас зовут Михаил? Да? — она присаживается рядом с ним.

— Да… Миша меня зовут, — наконец понимает он.

— У вас классный нож, — Розалия прикасается к рукояти ножа. — Прапорщик сказал, что вас нужно полностью обследовать…

— Да меня уже… Меня обследовали врачи солдатские, — отвечает ей парень. — Недавно…

— Нужно провериться ещё раз, это же не больно… Не волнуйтесь.

— А кровь!? — вспомнил мальчик, и тут в его голосе послышались нотки страха.

— Ничего… Не умрёшь, — говорит ему Аким. — Иди с этой госпожой, она всё сделает. Я буду ждать тебя тут. — И он подтолкнул парня к Розалии…. — Давай. Это приказ. Выполняй.

— Я всё оплачу, — сказал Саблин Розалии.

— С этим разберёмся, — беспечно заметила женщина и увела мальчика в лабораторию, а мужчины поднялись в кабинет зав. отделением и там уже, без лишних глаз и ушей, начали разговор:

— Значит, наш родственник смог вам помочь?

— Помог — соглашался Аким. Вчера вечером они уже говорили об этом, и он не думал, что нужно всё ещё раз рассказывать, кроме самого главного. И именно на этом Саблин и акцентировал свой «доклад» этому странному доктору: — Только тела Глаза так и не нашли. Я не знаю, что сказать заказчику.

Артём Сергеевич заваривал чай и потихоньку расспрашивал его, как казалось Саблину, о всяких мелочах. Как вели себя моторы? Кто ему непосредственно помогал в том деле? Видел ли он сестру Розалии? Но среди этих простых вопросов попадались и такие, от которых Аким немного… Напрягался:

— Послушайте Аким, а как вы доложите о задании заказчику? Вы можете с ним связаться?

— Нет, — прапорщику приходилось врать. Ни о голых женщинах из далёких болот за Енисеем, ни о Панове из Туруханска, Саблин никому рассказывать не собирался. Он ведь обещал. — Буду ждать от него весточки.

Пивоваров ставит на столик стаканы с чаем:

— Ну, если нет другого способа выйти с ним на связь… Значит будем ждать… — И взяв свой стакан, вдруг спрашивает: — А что будете делать, если весточка от заказчика не придёт? — Прапорщик берёт свой стакан и думает, чтобы ответить, но ничего ему в голову не приходит. И зав. отделением продолжает: — Вы ведь как-то должны получить вознаграждение. Всё-таки большую работу сделали, разгромили крупную банду. Почти две недели по болотам болтались…

«Что ж тебе дался тот заказчик? Чего он тебе покоя не даёт?»

И опять Аким не знает, что ответить, он отпивает немного чая, очень даже неплохого, и наконец произносит:

— Найдёт, должен. Для него это важно, насколько я понял. Да и задаток я кое-какой получил.

А тут в кабинет пришла Розалия и сообщила:

— С мальчиком всё в порядке, им занимаются, — заверила она.

И вот из неё-то вопросы просто посыпались. Ночью она дежурила и забирать снаряжение на пирс с мужем не приезжала, и теперь, конечно, хотела услышать сама всё то, что Аким рассказал Пивоварову ночью, пока они разгружали машину. Она села даже не с Пивоваровым рядом, а на диванчик с прапорщиком, брала стакан мужа, пила из него чай и спрашивала, спрашивала…

Что было в дороге? Каких людей с собой он брал? Как его встретил майор Иванов? Как помог? И ещё много всяких других вопросов. Она хотела знать всё, причём даже то, что женщине должно быть не интересно. Например: как шёл бой? Сколько бандитов пришло с Глазом? И ещё куча других, никак не касающихся её вопросов.

«Какая же нудная баба! — прапорщик невольно сравнивал её со своей женой и думал, что в настырности и любопытстве Розалия Пивоварова вряд ли уступит его Настасье. А вот в дотошности и въедливости даже её и превзойдёт. — Ну, зачем тебе знать про привезённый мной пулемёт? Кстати, его нужно снять будет. Отвезти домой».

По возможности он отвечал ей односложно, но кое-где она переспрашивала, требуя от него развёрнутого, а иной раз и подробного ответа. И тогда он, хоть и коротко, рассказывал ей о том, что ей было интересно. Причём, как только она пришла, её муж почти всё время молчал и только слушал их. И Саблин уже не сомневался в их отношении…

«Розалия верховодит, а он — так…».

И только под конец, когда Аким уже допил свой остывший чай, и показательно отказался от второго стакана, намекая, что ему пора и честь знать, лишь тогда, как бы подводя итог этой беседы, Артём и сказал ему:

— Аким, я надеюсь, вы нас понимаете… Это всё не праздное любопытство…

«Не праздное? А какое?»

— …Олег был нашим большим другом. Он многое для нас сделал, а вы как раз тот человек, который может… Который взялся его спасти… Вот мы на вас и наседаем, поэтому…

— На самом деле, мы вам очень, очень… — тут заговорила Розалия. Она и так сидела к прапорщику… Близко. Так близко, как не принято в казачьем обществе, чужая всё-таки женщина, замужняя. А тут ещё на глазах у собственного мужа, положила свою тонкую прохладную руку на тяжёлую ладонь казака и продолжает: — …благодарны. — А Саблина от этой ситуации — током прошибло, он чувствует себя очень неловко. Так неловко, что даже свою руку из-под её стеснятся вытащить… Обидеть, что ли её боится… И Розалия, ничуть не стесняясь, и не замечая смущения казака, хотя смотрит ему прямо в лицо, заканчивает: — Мы знаем, Аким, что Олегу никто кроме вас помочь не сможет, вы надёжный товарищ, и очень… — Она даже тут вздохнула. — Хороший человек.

Да, уж… Что тут сказать… Умела эта женщина ввести его в краску, хорошо, что хоть её муж пришёл Саблину на помощь, встал и протянул руку для рукопожатия. Аким тоже поднялся.

Мишку, в принципе, уже отпустили из лаборатории, но медсестра сказала, что ещё нужно полчаса, чтобы получить данные и написать ему справку. А пока было время, Пивоварова и говорит им обоим:

— Пойдёмте ко мне, Аким. На процедуры. А вы, Михаил, посидите там. Я вам кое-что дам.

Ну, Саблин отказываться не стал, снова неудобно было. Тем более, что процедуры ему нравились. Ему казалось, что после уколов и массажа, он чувствовал себя лучше. Розалия дала мальчику витаминов в виде конфет, а прапорщику сделала укол, уложила его в массажное кресло и запустила его. А сама села у изголовья, и каким-то прибором на проводе стала водить ему по горлу, по шее, по голове:

— Чуточку активизируем лимфатические узлы, маленькая стимуляция им не помешает, разгоним лимфу…

Ну, что сказать, эти процедуры были приятны, а Пивоварова продолжала:

— А как вы себя чувствовали во время похода?

— В смысле: как чувствовал? — не понимает прапорщик.

— Ну, недомогания, боли, утомление…

— Нет. Ничего такого, — он начинает вспоминать рейд, свои ощущения, но ничего подобного не припоминает. — Нормально чувствовал.

— Две недели в КХЗ, в лодке. И ничего? — не отстаёт она.

— Я с детства в КХЗ и в лодках, — отвечает Аким. — Обвыкся уже. Тем более я часть времени был в броне, а там аэрация, хладоген.

— Значит никаких улучшений вы не почувствовали? — продолжает расспросы Розалия.

Нет, не почувствовал… Но тут прапорщик вспомнил, что к концу рейда, его товарищи чудок утомились, просили время отоспаться. И если с Карасёвым оно было понятно, человек последние призывы дослуживать собирался, то Калмыков и Кульков были Акиму, наверное, ровесниками, в год-два-три разницы, может быть. И он сказал ей:

— Ну, разве что к концу рейда я был посвежее моих товарищей.

— М-м… Значит будет продолжать, — говорит Пивоварова с заметным удовлетворением. А потом чуть ближе наклонившись к Саблину так, что он почувствовал её какой-то вкусный запах, женщина почти шепчет ему:

— А мальчика вы почему взяли с собой? Зачем он вам?

Странный вопрос, Саблин смотрит на неё снизу верх: и, честно говоря, удивляется ей в который уже раз: женщина, а не понимает. Потом косится на мальчишку, что сидит у стены и на них внимания совсем не обращает. И потом Аким отвечает ей:

— Ему податься некуда, его родителей людоловы изловили, его тоже, он с того острова, что мы отбивали у бандитов.

— М-м… — понимающе произносит она и больше вопросов на этот счёт не задает.

А ещё Розалия устроила так, что деньги за анализы и обследования Михаила с него взяли небольшие. То скорее для вида. Всё-таки Мишка не являлся членом казачьей семьи, то есть членом местного общества.

Школа, в которой находился и интернат, находилась в двух шагах от госпиталя. И едва они свернули за угол медучреждения, как увидали десятки детей в разноцветных пыльниках на площадках вокруг школы. И Миша, кажется, опять заволновался:

— А мы туда идём?

— Туда, — отвечает Саблин. — А ты, никак, робеешь?

— Да нет… Только больно там детей много.

— А там, где ты жил, детей было меньше, что ли?

— Поменьше, — отвечает парень.

Саблину показалось, что сначала он хотел взять его за руку, да потом постеснялся, что ли, и тогда Аким сам находит руку мальчика:

— Не боись, обвыкнешься. Поначалу, тут, в школе, все робеют. — Мальчишки и девчонки с интересом разглядывают их, побросали свои игры и смотрят. Ну, а как иначе, новенького ведут, а в станице новые дети не так уж часто встречаются. Кто-то из детей, видно кто-то из соседских ребят, узнаёт Саблина:

— Здрасьте, дядя Аким! А кого вы к нам ведёте? Откуда он такой?

— Здорова, казак, — нейтрально отвечает Саблин. — Скоро узнаешь.

Василия Корнеевича Смолянинова прапорщик знал лично, он у него учился. Когда-то Василий Корнеевич был учителем географии, истории и живой материи. Смолянинов уже и тогда был не очень молод, а сейчас седой человек являлся директором школы и интерната, и, признаться, удивился, узнав с чем Аким к нему явился:

— И откуда же ты его взял?

— Да разве то важно? — в свою очередь интересуется Саблин.

— Да, не важно, конечно, — Василий Корнеевич сидит в своём кресле и смотрит на давно выросшего ученика. — Понимаешь, Аким, я его в школу-то устрою, и завтрак ему устрою, придумаю, что-нибудь… Не каждый день все хлопцы в школу приходят. Почти всегда что-то остаётся из еды, но вот в интернат… Тут же дело какое? Места у меня есть, есть, но… Понимаешь, это… Дело это не дешёвое.

— Не дешёвое? — удивляется прапорщик.

— Ну, а как же, сироты наши, они… — поясняет ему старый учитель. — Если дети погибших на войне, то содержание берёт на себя полк, а если сгинули где: в рейде или в болоте, то платит общество. А твоего парня куда? А твоего я на кошт взять не могу, у меня лишних средств нет на него, а ведь ему четыре раза за день покушать надо, а воды они сколько льют? А электричества сколько? Это, не считая белья всякого, уборок, ремонтов. С ними знаешь сколько трат? Это хорошо, что у нас свинарник свой и курятник, и гектар огородов… А так в три рубля бы не уложились.

— И сколько же надо денег?

— Полк платит за ребёнка три двадцать в месяц. Общество два восемьдесят… — объясняет директор.

— О, как! — Аким чешет висок. Сумма в год выходит очень солидная. Это чуть больше его месячного содержания. Но делать-то ему нечего.

— Может ты его у себя приютишь, за школу-то платить не нужно, — продолжает Василий Корнеевич.

— Я так и думаю… — говорит ему Аким. — Только жене нужно попривыкнуть малость. Чтобы не сразу её огорошивать.

— Не принимает его?

— Непонятно, — отвечает прапорщик. — Ну да ничего, узнает, что за интернат платить придётся — может и полюбит ещё. А пока, давайте я вам месяц оплачу.

— Как скажешь. Ну, давай, — Смолянинов открывает большую тетрадь. — Как зовут его? Фамилия как?

— Зовут Михаилом, а фамилия… — А Саблин и не знает фамилии паренька. — Я и не спрашивал.

— Ну, ты молодец, конечно, — усмехается старый учитель. — Ладно, давай зови его сюда — знакомиться будем.

⠀⠀