Голос летит издалека, но всё равно такой звонкий, как будто взводный орёт прямо над ухом. Мозг на голодном кислородном пайке не сразу включается. Только через пару секунд. Ах, да… Точно…

Медик — это он. Да, это его зовут. Саблин встаёт в своём окопе, с него сыпется — грунт, камни. Всего этого тут много, хоть по новой окоп копай. Он ищет на дне окопа дробовик, без оружия ни шагу. Температура шестьдесят градусов, но это уже допустимая температура, он открывает клапан, запускает вентиляцию, заливает себе в «кольчугу» сразу три кубика хладогена, пытается дышать, глубоко вздохнуть. Это получается, но в маске всего десять процентов кислорода, это половина от необходимого. А ему нужно выбираться из окопа и идти, тратить кислород ещё и на работу мышц. Компрессор гудит, работает на полную мощность, прогоняя через камеру воздух, оставляя драгоценные молекулы кислорода в маске и выгоняя из неё углекислоту. Аким начинает вылезать из окопа, ведь медик — это он.

— Есть медик, — говорит он, вставая во весь рост над окопом, — кому нужен медик?

— Саблин, сюда, — орёт ему обычно спокойный казак Петя Чагалысов, взводный снайпер, и машет ему рукой. — Быстрее, брат.

Аким спешит к нему, чуть не падая, его ещё пошатывает и тошнит, но кислорода уже двенадцать процентов, глубокие вздохи прочищают голову.

Он подбегает к снайперу, там ещё два казака сидят на корточках, а между ними на спине лежит ещё один. Вот ему-то он и нужен.

— Что с ним? — Кричит Саблин, ещё не подойдя и уже из кармана доставая диагноз-панель.

— Не знаю, Аким, — говорит Чагылысов, а сам едва не плачет, голос срывается, значит, речь идёт о его лучшем друге, о его втором номере, о Серёгине, — застонал он после взрыва. А потом не отвечал. Я зову, а он не отвечает.

Саблин удивился, у снайпера открыто забрало, так и есть, ветер перемешал воздух, на панораме кислорода двадцать процентов, Аким и сам открывает забрало. Садиться к раненому, у того тоже забрало уже открыто:

— Так что с ним? — Он открывает Серёгину глаз, светит туда фонарём из диагноз-панели. Белка в глазу нет, вкруг зрачка сплошная краснота, кровь в глазу. Зрачок на свет не реагирует.

— Кажись, клапан на маске сорвало, — предполагает Ерёменко.

— Аким, скажи, жив он, а? — Суетится вокруг него снайпер.

Саблин ищет пульс, слава Богу, пульс есть:

— Радист, — орёт Аким, — вызывай медбот.

— Принято, — кричит Зайцев.

— Жив, жив, — повторяют казаки, говорят это с заметным облегчением, Серегин ведь до сих пор признаков жизни не подавал.

— А что с ним, Аким, а? — Спрашивает Чагылысов жалобно и пытается заглянуть вместе с Саблиным в диагноз-панель.

А Саблин сам не знает, что с Серёгиным, а Чагылысов его раздражает и мешает ему. Этот уже немолодой казак, терпеливый и молчаливый, с заметными монголоидными чертами в лице ему всегда нравился, но не сейчас:

— Уйди, — Аким толкает его в шлем. — Не лезь.

— Не мешай ему, Петя, — говорит снайперу кто-то из казаков.

Чагылысов послушно отстраняется немного. Замолкает.

Ну, отодвинулся Чагылысов, а дальше что? Саблин не знает, что делать. Он бесится, но про себя, так, чтобы никто больше не видел его ярости. Да как так, ведь он не медик, он курс медицины проходил вместе со всеми в учебке. Вместе с ними со всеми. Почему он должен сейчас спасать Серёгина, почему он должен отвечать за его жизнь? Ведь он такой же, как и они. А эти дурни стоят и ждут от него чуда. Он с трудом взял себя в руки и ещё раз заглянул диагноз-панель. Ладно. Надо думать, надо думать.

Сорвало клапан на маске, значит, под давлением в маску мог попасть раскалённый воздух, и он мог его вдохнуть. Ожог дыхательных и лёгких. Саблин открывает рот, заглядывает туда — нет. Кровь есть, навалом крови, ожога, вроде, не видно. Что ещё? Кровь во рту, красные белки глаз, низкое давление, едва живой пульс. И что ему со всем этим делать? Уж лучше брюшную полость навыворот, он бы знал, что делать, а это…

Он не знает, но кричит:

— Ранец мой сюда!

Казаки кидаются по окопам искать его ранец, а он всё ещё думает, что-то ещё смотрит на панели. Наконец, ранец его ему принесли, и он достаёт оттуда коробку медика. Достаёт шприцы. У него нет представления о том, что надо делать. У него только логика и небольшой опыт. Он достаёт три шприца. Один понижающий давление, на всякий случай антибиотик, а третий для введения человека в медицинскую кому. Саблин и понятия не имеет, можно ли сейчас колоть раненому эти препараты. Ведь он не медик, он боец штурмовой группы. Аким снимает колпачок с иглы первого шприца. Это вещество понизит давление и остановит внутренние кровотечения. Судя по всему, они есть. Он очень надеется, что до прихода медбота второй номер снайперского расчёта Серёгин будет жить. А первый номер снайпер Чагылысов сидит рядом, в метре от него, и внимательно следит за каждым его движением.

У него лицо расстроенного ребёнка, а ещё он, кажется, боится. Этот взрослый человек очень раздражает Акима, так и хочется рявкнуть на него, но он сдерживается, отворачивается и находит место для первого укола.

На войне полно всякого, что было ему не по душе: и изматывающие переходы при двукратном перегрузе, и беспрерывное ковыряние в земле, от которого потом нужно как следует чистить броню, иногда даже разбирая привода, и ожидание артиллерийского удара, перед которым ты улёгся в окоп-могилу и лежишь, ждёшь, прилетит — не прилетит. А ещё многое-многое другое. Но одну вещь он не любил особенно горячо, избегал её как мог, даже ходил к руководству писать рапорт. Но это не помогло. Ему не нравилось быть взводным медиком. И не потому, что это были дополнительные обязанности. Просто всё время боялся сделать ошибку. Каждый раз, когда звали медика, Аким немного выжидал, надеясь, что вызовется хоть кто-нибудь, кто первый подойдёт к раненому. Но такого никогда не случалось. Медик во взводе так и не появился до конца призыва. Саблин так и остался медиком, пока взвод не ушёл на годовой отдых. Все единодушно считали, что только он может им быть, так как только он, по мнению всех сослуживцев, был умным и обладал достаточными знаниями.

— Нехай Аким будет, — говорили казаки, словно ему назло, — у него ума палата. Он знает, какие уколы колоть.

Так и не удалось ему подыскать себе замену.

— Вот, господа казаки, — нравоучительно говорил взводный, — это вам пример, держите амуницию в порядке, вот не доглядел он, и видите, как вышло?

Никто ему не ответил. Кому он это говорил, тут первогодков не было, все и так всё понимали. А клапана на шлеме разве без оружейника проверишь? Да никогда.

Серёгина уложили на носилки, четыре казака потащили носилки по кучам песка, Саблин шёл рядом, то и дело прикасаясь к горлу раненого диагноз-панелью. Больше всего он сейчас волновался, что у Серёгина начнёт падать давление ниже нормы, или начнёт расти пульс, или ещё что-нибудь случится. Он не знал, правильно ли колол ему препараты. Как не хотелось бы ему быть сейчас ответственным за жизнь этого хорошего человека. Ну не медик он был, не медик, он был бойцом штурмовой группы.

Медбот прошёл по оврагу, по песчаным кучам, что остались после обстрела, достаточно далеко, так что тащить раненого до начала оврага не пришлось. Серёгин был жив, когда два настоящих медика его забирали и укладывали на площадку бота. Они проверили его состояние, и старший спросил:

— Не пойму, а что с ним?

— ТББ, в маске клапан вырвало, — отвечал Аким, он ожидал, что специалист ему что-нибудь сейчас выскажет, мол, почему не сделал то и то.

Но медик только записал что-то в планшете и ничего больше не сказал.

Саблин это посчитал большой похвалой. Как он был рад, что товарищ дожил до бота. И теперь за его жизнь отвечали те, кто в медицине что-то понимают.

А время шло, и до рассвета оставалось чуть больше часа. Стало совсем тихо. Но теперь противники всё друг о друге знали и просто ждали. НОАК-овцы ждали утра, а русские ждали приказа атаковать, понимая, что до утра приказ обязательно будет.

И приказ пришёл:

— Всё, — произнёс радист, прислушиваясь к эфиру, — наши пошли.

Тут же издалека донеслись лёгкие едва слышимые хлопки. Миномёты китайцев. Пять, шесть секунд, и мины начали рваться на склоне.

Но тут же на севере заработали миномёты русских. И мины понеслись к китайским батареям. Теперь китайцы всё получат сполна. Только теперь всё и начинается. Тут же к миномётным дуэлям подключилась китайская артиллерия, чтобы подавить батареи противника, а этого ждали самоходные «Гиацинты» русских. Десятки мин разных калибров и тяжёлых снарядов одновременно повисли в воздухе, в ночи стоял тяжёлый гул. Они долетали до места назначения, засыпали окопы, раскалывая камни, поднимая в воздух тонны песка и тучи пыли. Мощной взрывной волной сметали всё вокруг и тяжелыми свистящими осколками калечили людей, а иногда и сразу убивали, выводили из строя технику и оружие. В общем, делали то, для чего их придумывали, для чего их создавали. Саблин вскарабкался на стену и выглядывал из обрыва, глядел на запад, на юго-запад, как там то и дело озаряют темноту мгновенные вспышки. Аким немного злорадствовал, представляя, как китайские миномётчики жмутся к земле в своих окопах, надеясь переждать удар. Он от души желал, чтобы они его не пережили, чтобы так и остались навсегда в этих своих окопах, как в могилах, выкопанными своими руками.

— Пошли наши, — кричит радист, пытаясь перекричать артиллерийский гул. — Приказ! Нам приказ! Поддержать огнём наступающие части.

— Передай: принято! — орёт прапорщик Михеенко. — Пулемёт, гранатомёт, слышали?

— Есть! Поддержать огнём, — кричит Каштенков.

— Принято, — кричит третий номер гранатомёта Хайруллин.

Уже, наверное, можно пользоваться связью, всё равно китайцы о них знают, не зря им сюда ТББ присылали, но все орут «голосом».

Первый номер пулемёта Саша Каштенков опять, не в микрофон шлема, а «голосом» орёт гранатомётчикам:

— Степан, Тимофей, вы, как «стреловка», — бой с применением стрелкового оружия, — пойдёт, вы ближних не трогайте, мне их оставьте, бейте тех, что дальше тысячи будут.

— Принято, — откликается Хайруллин. — Бьём тех, кто дальше тысячи метров.

Саблин знает, что от пулемёта надо держаться подальше, но ещё не уходит и слышит, как негромко командует первый номер расчёта:

— Лента.

— Есть лента, — отзывается Сафронов, третий номер расчёта.

Звонко клацнула крышка механизма, значит, лента легла на «звёздочку», крышка закрыта. С металлическим ударом срабатывает затвор. Первый патрон уходит в ствол. Всё готово.

Каштенков водит стволом туда-сюда, останавливает его на секунду, ставит себе метки, дальномером «приглядывается». У пулемёта прицельная камера очень мощная, пулемётчик видит то, что через камеры шлема не видно, особенно ночью. Но он пока не стреляет. Не пристреливается. Нельзя. У китайцев тоже есть пулемёты, и пулемётчики у них тоже опытные имеются. И до нужного времени они себя никак не проявят, не покажут своей позиции. Ударят когда надо. И ударят точно по пулемёту. Нет, не хотел бы Саблин быть пулемётчиком. Уж лучше штурмовиком. Так безопаснее.

А бой разгорается, и теперь, кажется, китайцы притихли. Их миномёты и артиллерия молчат, а миномёты русских работают, не переставая.

И тут начала оживать первая линия окопов НОАК. Видно, передовые части атакующих подошли на эффективный винтовочный выстрел. И огонь был плотный. Ответного стрелкового огня нет.

Саблин знал, почему это бессмысленно, китайцы в окопах в полный рост за брустверами, за мешками с песком стреляют с удобством, стреляют, как следует прицелившись. А ты лежишь на камнях или каменистом грунте. Там даже не окопаться. Встать и рвануть вперёд не можешь, перед тобой, скорее всего, мины. Лежишь и, укрывшись щитом, ждёшь, когда тебе откроют проход в минах и когда миномёты обработают первую линию окопов. Лежишь и ждёшь, пули бьют рядом, ты лежишь и ждёшь, пули бьют в щит, а ты лежишь и ждёшь. Все, что ты можешь сделать — это тоже выстрелить, только вокруг тебя поднята пыль, ты не видишь дальше десяти метров, пыль, конечно, и тебя немного скрывает, но она скрывает и твоего противника. Совсем скрывает. Тебя — немного, его — совсем. Саблин лежал вот так же, как лежат там сейчас ребята на подъёме. Он понимал, как там сейчас. Ждал и ждал, пока минёры не взорвут проходы в минных полях. А потом поднимался в атаку.

В эту секунду в наушниках зазвучал голос Саши Каштенкова, первого номера пулемётного расчёта:

— Господа-товарищи, дозвольте начать!

И тут же тяжёлый и глубокий звук наполнил воздух:

Пам-м-бам-бам…

Застучал пулемёт и тяжёлые двенадцатимиллиметровые пули понеслись к своей цели.

Всё, вот теперь и они начали бой. Теперь они уже засветились и в эфире, и обозначились огнём. Теперь китайцы точно знают, что не выжгли их ракетой с ТББ.

Аким скатился от края обрыва, пошёл подальше от пулемёта. Уж больно опасно находиться рядом с ним. Пошёл к своему окопчику, залез в него, высунул голову. Не новобранец, чего ему там смотреть, но он всегда хотел понимать, что происходит. Может, придётся вылезать из оврага и идти вперёд. Надо знать, куда идти, где залечь, где пробежать. Главное, точно выяснить, где огневые точки у противника, а может, если получится, и засечь ДЗОТ. Часто пулемётчики и гранатомётчики, ведя бой, начинают бодаться с одной-двумя целями, а общую картину из вида упускают. Пару раз Аким замечал и давал им наводку на цель, которую они сами не замечали. Впрочем, такое случалось не пару раз, а чаще. Это даже взводный в рапорте отмечал.

А черная предрассветная даль засверкала далёкими выстрелами.

До окопов противника пятьсот-шестьсот метров. Да ещё пыль всё накрывала, но пулемётчик знал, что делал. Пыль, ночь для него это всего лишь помехи. Он накрывал вспыхивающие в ночи точки, места, откуда вёлся огонь. И пулемётчику не нужно было попадать во врага или убивать его. Важно было напугать его. Напугать до полусмерти страшными, огромными пулями, что разрывают в пыль мешки с песком на бруствере и раскалывают большие камни. Чтобы солдат НОАК спрятался в окопе, закопался в землю, затих и больше не стрелял в того парня, казака или солдата, что сейчас поднимается и короткими перебежками, метр за метром пойдёт вверх по склону, на огонь и пули, к каменной гряде. А когда дойдёт, он (на гранатах) одну за другой будет брать линии обороны, прыгая в темноту, в окопы к врагу. И чтобы дать нашим парням дойти до врага живыми, первый номер пулемётного расчёт Александр Каштенков будет бить и бить по позициям противника до тех пор, пока его огонь будет нужен или пока его не убьют.

⠀⠀