Комната не маленькая, тут и кровать, и стол у окна, и два стула. Кондиционера нет, но есть общий воздуховод, и из него льётся прохлада. В помещении приятные двадцать семь градусов. После бани и хорошей еды он развалился на кровати и курил. Отлично себя чувствовал, пускал дым в потолок и размышлял, как поймать ту жабу, что ещё бегает где-то по Турухану. Теперь он собирался её загонять. Пусть хоть сутки её гонять по болоту придётся, но стрелять он больше не будет, ну, во всяком случае, вслепую не будет. Он не собирался рисковать ещё раз и упускать большую лодку с мощным мотором. Да, и, честно говоря, не хотел он ещё раз видеть Панову в гневе. Уж больно это неприятное зрелище.

Он раздавил окурок в пепельнице, выпил воды, и думал, что делать дальше — спуститься вниз выпить пару рюмок, или лечь спать. Но решил, что спускаться ему не в чем, не в «кольчуге» же идти. Это всё равно, что прийти в общественное место в нижнем белье. И заказал себе две рюмки водки в номер, Панова ведь говорила, что кредит для него открыт. И пока водку не принесли, лег полистать новости в коммутаторе.

Но долго не пролежал, в дверь постучали.

— Быстро, однако, — сказал Аким, подходя к двери.

Открыл дверь и опешил. На пороге с подносом в руках стояла Панова. На плечах накинут плащ, а под плащом ничего, вернее всё тот же обтягивающий эластичный костюм. А в руках, помимо подноса, коммутатор и сигареты.

— Ну, так и будете смотреть, или впустите женщину? — спросила она с вызовом.

И не дожидаясь приглашения, отодвинула Саблина, вошла, и ногой захлопнула за собой дверь. Поставила поднос, на котором стояло четыре рюмки, на стол, и скинула плащ. И не поймешь, есть на ней одежда или нет, этот костюм конечно нечто. Села за стол, закурила и спросила:

— Догадываетесь, зачем я пришла?

Саблин, кажется, догадывался, но боялся озвучить свои догадки. Если его догадки будут ошибочны, то он опять буде выглядеть смешным. Поэтому Аким промолчал.

— Ох и болтун же вы, урядник Саблин, — с заметным разочарованием сказала женщина. Она взяла рюмку. — Давайте выпьем.

Аким сделал тоже, что и она. Панова быстро запрокинула рюмку даже не поморщившись, сделала глубокую затяжку:

— Прелесть какая!

Саблин тоже выпил. Поставил рюмку на поднос и сел напротив женщины.

— Я так поняла, что говорить сегодня придётся только мне, — продолжила она, чуть волнуясь.

Это волнение было не характерно для неё, и Аким, догадываясь, о чём она будет говорить, тоже немного волновался.

— В общем, я решила, что проведу эту ночь у вас. — Она чуть помолчала и добавила: — С вами.

Ну, так он и думал, и сразу кровь прилила к лицу. Пришлось сделать глубокий вдох, как будто он нырять собирался. И… И ничего он ей не ответил.

— Угу, — сказал она, внимательно глядя на него, — понятно. Как обычно.

— Да, я, в общем… — начал он и не закончил.

— Что? Девственник? — она, видно, перестала волноваться, и теперь в её тоне жила язвительность, она даже брови приподняла, чтобы он чувствовал это. — Или импотент?

— Да нет…

— Что, первый раз вам делает предложение женщина, а не вы ей? — Она засмеялась. — У казаков так не бывает?

— У нас до свадьбы никто никому таких предложений не делает, — чуть обиженно произнёс он.

— Ах, вот как, — продолжала она. — Значит, я своим предложением нарушаю ваши традиционные устои?

— Да при чём тут это… Просто…

— Что «просто»?

— Просто женат я, — сказал Саблин.

— Ах, женаты? — Она сделала вид, что удивлена. — А я, кстати, к вам в жёны и не набиваюсь. Мне от вас совсем другое нужно.

— И что же, любовь, что ли? — спросил он.

— Нет, — Панова вдруг стала серьёзна. — У меня завтра овуляция.

— Что? — не понял Аким.

— У меня завтра выйдет яйцеклетка. И я надеюсь, что вы её оплодотворите. Теперь вам ясно?

Он опешил.

— Саблин, вы идиот? — спросила она строго. — Вы понимаете, что я вам говорю?

— Да понимаю я всё, — вдруг разозлился Аким.

— У вас хорошие гены, — продолжала Панова. — Я смотрела ваше дело, говорила о вас с вашими командирами, смотрела медицинские карты вашей семьи. Я с дедом Сергеем о вас говорила, вернее, о ваших родителях. Об отце и деде. И главное: вы единственный, кто перенёс атаку существа и выжил. Вы очень стойкий человек и ваш биологически материал по качеству выше среднего.

— Ага, — произнёс Аким удивлённо и даже глупо, — вот оно как.

— Да, и так как мне уже пора беременеть я выбрала вас как отца будущего ребёнка. В будущем, нам нужны будут стойкие и выносливые люди. Упрямые и неуступчивые солдаты. Как раз такие, как вы.

— Ага, — ещё более тупо произнести это слово было нельзя, но, кажется, у Саблина получилось.

— Что вы «агакаете» всё время? — раздражённо спросила она. — Вы готовы? Осталось проварить только одну функцию вашего организма.

— Какую? — спросил Саблин.

— Детородную, — чётко выговорила Панова.

Она потянула за «горло» своего костюма. Он нелегко, но тянулся, а она с трудом стала выбираться из него; сначала локоть одной руки, потом ключица. Затем показалась её небольшая грудь. Он смотрел на всё это удивлённо и даже, наверное, отстранённо.

— Да не бойтесь вы, — зло сказала она. — Ничего ужасного с вами не произойдёт. Это даже не любовь. Просто акт зачатия. Если вам неудобно, можно без объятий и поцелуев.

— Да я и не боюсь, — сказал он, хотя у самого задрожали пальцы как перед боем.

— Не боитесь — так помогите, чего вы сидите, — говорила она, всё ещё борясь со своим костюмом.

Он поднялся со стула и стал помогать ей освобождаться от тугой, эластичной ткани. И пальцы его продолжали предательски дрожать. А Панова всё это прекрасно видела и улыбалась. Видимо, ей нравилось его волнение.

Она сидела на кровати и странно улыбалась, у неё был вид счастливого человека, счастливой женщины. Она была прекрасна, ну чуть худощава, но прекрасна. И держала руки на животе, держала, так как держат что-то очень ценное.

А Саблин сидел за столом и курил. Любовался ею. Она заметила его взгляд:

— Что? Странно выгляжу?

«Ну, точно не так, как Настя», — подумал он и сказал:

— Нет, вы красивая, госпожа Панова.

— Можешь звать меня Еленой. И наедине говорить мне «ты». Теперь ты имеешь право.

«Вон как, Елена».

— Красивое имя.

— Да, красивое. У тебя оказалось много материала, это очень хорошо. Думаю, вероятность беременности будет свыше девяноста процентов. Я рожала много девочек, теперь мне нужен мальчик.

— Ну, это не угадаешь.

— А угадывать и не нужно, — сказала она, — будет мальчик, мы можем моделировать результат за счёт баланса гормонов. Гормональные технологии дают высокую вероятность нужного результата. Я принимала препараты.

— Вот как.

— И тебе давала.

Саблин смотрит на нее, не понимая.

— Витамин. Помнишь?

— А… Так, значит ты давно решила? Что я…

— Да. Ещё в больнице, увидев твою медицинскую карту, уже думала об этом. Потом стала собирать информацию. Когда ты спал, ещё там, на Енисее, у тебя взял биопробы мой Филиппов. Я посмотрела их, и решила: ничего, что он не может решить дифференциального уравнения, зато выносливость и психическая устойчивость — запредельные. И «физика» неплохая для естественно рождённого.

— Запредельные? — переспросил он, даже гордясь собой немного.

— Да. Думаю, что очень высокие. — Она всё ещё держала руки на животе, но теперь смотрела на него. — Тебя хватит ещё на один акт?

Акт! Это звучало совсем не так, как обычно звучит у нормальных мужчин и женщин. Она всё-таки странная.

— Ну, хватит, если нужно.

— Но теперь это не для зачатия, — произнесла Елена. — Теперь у твоей жены будет повод ревновать.

— Ревновать? Почему?

— Потому, что на этот раз хочу, чтобы всё было как положено, с ласками, словами, поцелуями. Хочу, чтобы казалось, что ты мой муж. Или любовник. — Она помолчала и добавила: — У меня много лет не было такого. Хочу, чтобы обнимал крепко.

Ему стало её даже жалко немного, Саблин не мог понять, почему у такой красивой женщины нет мужа, и он сказал:

— Конечно, всё будет, как положено.

Они так и не вышли из его комнаты до утра. Они допили водку, и она сказала:

— Кровать не широкая. Но если ты не против, я хочу остаться у тебя.

— Оставайся, авось уместимся, — согласился он.

Она улеглась, прижалась:

— Сто лет вот так не ложилась с мужчинами. Только детей иногда кладу с собой. Маленьких. И то, не часто.

— Ну, если родится сын, наверное, будешь класть?

— Пару месяцев, а потом — работа, нужно будет высыпаться. Много работы.

Она видимо гордилась своей работой. Он вспомнил кое-что и решил ей сказать, ему не хотелось выглядеть просто крепким куском мяса.

— Кстати, я решал дифференциальные уравнения. И интегралы тоже решал. Я в школе второе место по математике дважды занимал. Мой старший сын — лучший по биохимии, его наш доктор пригласил на учёбу.

Она отрывала голову от подушки и, поглядев на него удивлённо, произнесла:

— Значит, ещё один плюсик нашему сыну.

Она помолчала и добавила:

— Нам нужны сильные дети, много сильных и умных детей, таких, как ты и я, мир меняется, и будет меняться дальше, и не в лучшую сторону, они должны быть готовы к этим переменам.

А потом Елена голая лежала рядом, уткнувшись носом ему в плечо, прижималась к нему ещё плотнее, и улыбалась, касаясь его плеча тонкими пальцами. Словно проверяя, на месте ли он. А у Саблина в голове роилась сотня вопросов к ней. Ему очень хотелось узнать у этой умной женщины о мире, который меняется. Как ему и его семье приготовиться к этим изменениям. О свечении, что он видел в пустыне. И о том, сколько ей лет. Сколько отцов у её детей. Точно, не меньше сотни вопросов. Он её о чём-то спросил, но она не ответила, он повернул голову и заметил, что эта красивая и молодая прабабушка уже спит. Или притворяется спящей. И Аким не решался не то, чтобы разбудить её вопросом, он даже не решался шевелиться, боясь её потревожить. Так и лежал не шевелясь, пока сам не заснул.

Она вела себя так, что ему поначалу было стыдно. Елена словно специально показывала, что их отношения изменились. Она попросила, если эту её манеру повелевать можно называть просьбой, чтобы он ехал в её лодке, а сержант Мальков перебрался в первую лодку. И мужчины безропотно выполнили её пожелание.

Она, наливая кофе в кружку, предлагала сделать ему глоток. Она просила его помогать, когда ей нужно умыться. Есть рядом во время приёма пищи. В общем, всем показывала, что Саблин её избранник. Он думал, что солдаты не упустят случая заметить это, казаки бы точно не упустили, но ни едких шуточек, ни всё понимающих взглядов с ухмылками, ни даже изменения в их поведении Аким не заметил. Что-то в Пановой было такое, что не позволяло им даже и намёка на фривольность. У неё был абсолютный авторитет. Сакральный, или, даже, мистический авторитет. За долгие трое суток, что они, почти не останавливаясь плыли по болотам, она дважды прикасалась к нему. Один раз она прикоснулась к его перчатке своей перчаткой. А второй раз так и вовсе, своею розовой перчаткой погладила его по щеке, когда он в минуту безветрия снял маску.

Чувствуя её расположение, Саблин, когда не сидел на «руле» попытался выяснить о ней хоть что-нибудь, но она уходила от ответа. Всё то, о чём она легко говорила там, в станице Берёзовской, теперь вдруг стало тайной. Ни о будущем, ни о своих детях, ни о работе, она ему ничего больше не сказала, как ни пытался он разговорить её.

От Таза до Турухана, они добрались за трое суток. Вымотались от бесконечного болота, от нескончаемых извилистых проток, от опасного движения по ночам требующего повышенного внимания. Саблин думал, что Елена попросит отдыха, сна, захочет в баню. Но женщина ничуть не уступала ни ему, ни солдатам, в умении терпеть трудности. Они останавливались, только когда нужно было заправить моторы, принять пищу. Ну, или для утренней гигиены. Они устали от сна на дне лодок, от постоянного внимания, которое требует болото. Они натерли себе лица масками и очками, так как не снимали их круглосуточно, но за трое суток вместо пяти-шести они всё-таки добрались туда, куда им было нужно.

Турухан — это не западные болота, и не центральные болота, где рыбачил Аким. Турухан — это малые глубины, болотистые островки и кочки, бесконечный край узких проток, тростника и рогоза. Чаща, как называли эту местность казаки. Саблин глядел по сторонам и понимал, как не просто тут будет ловить жабу.

Утром, на заре, чтобы хоть немного передохнуть, помыться, да и позавтракать, они остановились на небольшом острове. Пока Панова ковырялась в личных вещах, а солдаты готовили еду, Мальков и Саблин склонились над планшетом, чтобы разобраться с картой.

— Вот, — говорил сержант, очерчивая пальцем на карте район, — вот тут оно где-то. Все случаи нападения были в этом квадрате, тут и будем её искать.

Аким даже взглянул на него, не шутит ли? Сержант и не думал шутить, лицо усталое и серьёзное.

— Сто двадцать километров с востока на запад и семьдесят километров с юга на север? По этой чаще? — Саблин обвёл рукой близлежащие стены рогоза.

— Ну, ты же почувствуешь существо?

— Да все его почувствуют, если мы проедем рядом, — сказал Саблин, — только вот Панова говорит, что проехать мы должны в пятистах метрах от него.

— Электронщик поищет, — предложил сержант. — Может и найдёт.

— Верно, если оно будет урчать своей башкой, а если спрячется, затаится?

— Что ты предлагаешь?

— Тут, в двадцати километрах, станица Полежаевская есть, там у казаков спросим. Думаю, они помогут, ведь, как я понимаю, у них тоже жаба людей погубила. Хотя бы скажут, где она была в последний раз, — он взглянул на Елену, что всё ещё копалась в своих вещах, — и Панова сможет помыться, отдохнуть.

— Принято, — согласился Мальков, — ты сам тогда Пановой скажешь.

— Скажу.

За завтраком Елена была сама не своя. Видно, устала. Поела совсем немного, больше пила кофе, а чуть погодя и вовсе закурила, что означало, что завтрак она закончила. Когда Аким предложил ей поехать в станицу, она сразу согласилась. Даже спрашивать ничего не стала. Саблину даже жалко её стало, такой уставшей она выглядела.

Так и сделали. Как закончили, сели в лодки и поехали на юго-восток, к станице, к отдыху, о котором все уже мечтали. Но не проехали они и четверти пути, как на одном большом омуте повстречали лодку с рыбаками.

— К ним давай, — сказал Саблин солдату, что «сидел на руле», и тот сразу выполнил приказ.

Казаки были удивлены и необычными лодками и странными людьми, но разглядев Саблина обрадовались:

— Здорова, брат. Здорова, «второй полк».

Их лодки встали борт о борт, и Саблин протянул им руку.

— Доброго дня и вам, дамочка. — Они вежливо кланялись Пановой. Жали руку Акиму и солдату в его лодке. Махали всем остальным. — И вам, господа армейские.

— Здорова, браты, — сказал Саблин.

— Ты чего к нам? — спросил один из них, что был старше. Они были люди. — Ищешь чего?

— Ищем. Жабу, что людей с ума сводит. У вас тут такая озоровала.

— Была, была такая, — соглашались казаки.

— Что значит "был" а? — У Саблина, несмотря на усталость, бешено застучало сердце.

— Убили мы её, — радостно сообщил казак, что помоложе.

— Как так? — всё сердце Акима готово было выпрыгнуть, он даже боялся обернуться на Панову.

— Четыре дня паскуду ловили, — сказал немолодой казак, доставая сигареты. — Целая операция у нас тут была. Она ж такая юркая, три дня за ней гонялись. Пока не убили.

— Да как же вы её убили? — растерянно спросил Саблин.

— Дронами нашли и миномётом по ней жахнули, — сообщил молодой.

— Точно убили? — спросила Панова, и в голосе её не было ни какого расстройства, только усталость.

— Мина чуть не в неё попала, — продолжал хвататься молодой, поглядывая на Саблина, мол, ты разъясни дамочке, что такое «восемьдесят пятая» мина.

— На куски её порвало, — заверил старший, — куски собрали и в канцелярию отвезли, куда они их дели, не знаю.

Аким повернулся к Пановой, ожидая упрёков или хотя бы недовольно поджатых губ. Но Елена была на удивление спокойна, и сказал ему:

— Всё нормально, Аким.

— Нормально? — Переспросил он.

Они гнали сюда не останавливаясь трое суток, чтобы узнать, что существо, которое они хотели поймать живым, во что бы то ни стало — убито. Это нормально?

— Нормально, — подтвердила Панова. — Я тебе не сказала, но в теле той, что мы убили, были оплодотворённые яйцеклетки, Филиппов, говорит, что он вырастит из них всё, что мне нужно. Хоть шесть штук взрослых особей.

Вот зараза эта Панова, ну что за противная баба. Оказывается, у неё были яйцеклетки жабы, но она ему ничего не говорила об этом, зная, что он чувствует вину, что не смог поймать существо живым.

Но говорить об этом Саблин не решился. Просто стоял и смотрел на неё недобрым взглядом. Спросил он другое:

— Это что ж, всё напрасно было? Напрасно мы сюда трое суток ехали?

— Не напрасно. Ты что, хотел оставить это существо резвиться в болоте? — Спросила она.

Нет, точно нет, и это хорошо, что местные жабу угомонили.

— Нам нужно поговорить, — продолжала Панова, — давай отъедем.

Они попрощались с казаками, и когда остались почти наедине, если не считать солдата «на руле», Елена сказала:

— Морозов три дня не выходит на связь.

Вот что тут можно сказать, и как теперь на неё злиться? Вот почему она так молчалива и необычно спокойна сегодня, вот почему, а не потому, что устала.

— Может, рация… — предположил Саблин.

Она бросила на него такой взгляд, что ему стало неловко. Лучше бы ничего не говорил. А она продолжила:

— Четыре дня назад сообщил, что видит сияние, что остановился в десяти километрах от него на ночёвку. И всё, больше ни одного сообщения не было.

Не то, чтобы Аким успел подружиться с лейтенантом, наоборот, не очень-то тот ему и нравился, заносчивым казался, но то было раньше, теперь ему действительно было жаль этого сильного человека и его людей. И Панову жаль. Кажется, для неё это была большая потеря. А пока он обдумывал всё это, Елена продолжала:

— Своё задание ты, Аким, выполнил, — она протянула ему свёрток. — Вот, держи.

Свёрток звякнул, когда лёг к нему в руку и был увесист. Деньги.

Но он не спешил прятать его, так и стоял, держал в руке. Словно сомневаясь, стоит ли их брать.

Он оглянулся и увидал, как солдаты и сержант освобождают от оборудования и вещей одну из лодок. Это для него. А Панова достала из своего рюкзака крепкую коробочку и, протягивая ему её, сказала:

— У меня для тебя ещё два подарка. Держи.

Коробка была не большой, легко улеглась на его руку, но оказалась весьма тяжёлой.

— Что это? — Спросил он и открыл её.

Там ярко блестел синевой на солнце удивительный материал.

— Это то, что вы зовёте «кольчугой», — ответила она, — только лучше. И температуру держит дольше, и капилляров больше, и проникающий урон блокирует лучше, чем ваше снаряжение. Да и легче намного.

— Твой? — Спросил он, разглядывая удивительную вещь. И тут же вспомнил, как помогал ей снимать этот костюм.

— Мой, — произнесла она и добавила, — ты только помой его, я его три дня не снимала.

Он не решался брать его. Это вещь была очень дорогой.

— Бери, у меня ещё такой есть. — Настояла она.

— Казаки засмеют за такой цвет, — ответил он.

— Бери, говорю, это очень крепкий материал, а смеяться будет тот, кто выживет в бою.

Тут она была права.

— Ну, спасибо, — произнёс Саблин.

— Это тебе спасибо, — сказала красавица.

— Да за что? — Он поморщился, ведь жабу живьём поймать не смог.

— Давно себе сына хотела завести, у меня оба сына уже выросли. Со мной не живут. Вот… Теперь будет новый.

— А, ты вот о чём, — вспомнил он. — А я смогу его хоть увидеть?

— Вряд ли, — ответила Панова и это слово прозвучало скорее как твёрдое «нет».

Солдат Нефёдов уже подогнал к ним пустую лодку. Эта лодка предназначалась ему.

— И последнее, — сказала она, — у тебя есть мой номер. Если нужна будет помощь, звони. Если смогу, помогу.

Она приблизилась к нему и поцеловала его в губы, так как он и хотел. И сказала, тронув заросшую щетиной щёку:

— Ну, бывай, казак!

— Бывай, красавица, — сказал он и полез в пустую лодку. — И куда вы сейчас?

Мотор загудел, из-под кармы вырвался бурун.

— Домой, — крикнула красавица, — на север.

Она помахала ему рукой. И он ей махнул. А солдатам отдал честь, как положено. Те тоже ему салютовали.

Он остался на омуте один в огромной лодке. Только два казака рыбака с интересом всё ещё смотрели на него.

— Браты, — крикнул он им, — а есть где у вас в станице хорошее место, чтобы выспаться?

— Коли деньги есть, так в постоялом дворе можно, а нет, так ко мне иди, Ульянов я, мой дом все знают, скажи жене, что я велел, — крикнул в ответ пожилой казак.

— Спасибо, брат, постоялый двор устроит, — Саблин завёл мощный двигатель и помахал казакам рукой.

Тоскливо ему было неимоверно. И из-за того, что не выходил на связь лейтенант Морозов, и из-за того, что много народу полегло вокруг него, и из-за того, что, наверное, не увидит он больше никогда Панову. И что дочь у него болеет. Много было причин, много. Он очень устал за эти дни, а до станицы было полчаса хода. И чтобы не заснуть на ходу, стал он петь свою песню. Песню, из которой помнил только припев.

⠀⠀