Наконец-то поехали. Лодки огромные, но и моторы на них стоят не маленькие, десять киловатт, не меньше — тянут как надо. Вот только генератор такого мотора жрёт топливо как не в себя. Это даже по величине бака видно. Саблин прикинул расход и подумал, что этот урчащий зверь потребляет топлива втрое больше от того моторчика, на котором ходил в болото он.

Нет, не нужен ему такой мотор, да и лодка уж очень велика, хотя он, естественно, возьмёт её в оплату. Если конечно Панова ему её отдаст. А то вдруг она передумает, или купит ему простую маленькую казачью лодчёнку. А с этой он уже знал, что делать. Он даже уже прикидывал, как лучше её порезать на куски, и сделать из них хорошую рыбацкую лодку, а ту кучу дюраля, что останется, можно будет продать за хорошие деньги. Или даже прикупить ещё металла и сделать ещё одну лодку, и давать её неимущим, молодым казакам в наём, «за недорого», чтобы сквалыгой не прослыть. Эта мыслишка ему понравилась, да, деньги-то ему теперь будут нужны. Сына выучить на доктора — денег не напасёшься. Он так бы и мечтал о большой лодке, о двух лодках, о деньгах и сыне докторе, но сначала нужно было поймать жабу.

Правда в первом разговоре Панова не говорила о ловле, это он помнил точно. Речь шла об уничтожении тех опасных тварей, с одной из которой Саблин встречался в болоте.

И тут солдат, сидевший на руле, сделал крутой вираж, не заметил сразу пучок кувшинки, чуть не заехал в него. Лодку мотнуло из стороны в сторону, Акима и молодого медика заметно качнуло.

Саблин обернулся к солдату и сказал:

— Может, я на руль сяду?

Не то, чтобы он хотел поучить солдата или выделиться, просто так было бы лучше, но солдат ответил, как положено:

— Приказа не было.

Аким понимающе кивнул и произнёс.

— Ты тёмную воду объезжай, ближе к кочкам держись, по кромке ряски плыви, сейчас сом после дождей лютует, кинется — мотор загубит.

— Есть, идти по кромке, — снова как по уставу отвечал солдат.

Больше никто ничего не говорил, вроде и не обязательно это было, но солдаты Пановой соблюдали радиомолчание, наверное, по привычке. И Саблин тоже молчал, он привык молчать часами, четверть жизни, наверное, он провёл в этом болоте один, разговаривал тут только с бакланами, да рыбами, а те собеседники не очень. Так что молчать ему было не в тягость.

Он разглядывал своё болото и, как всегда после дождей, не узнавал его. Болото распухло от воды, небольшие кочки утонули, только рогоз или тростник торчал над водой. Сейчас плавать по нему было небезопасно, но снова просить солдата отдать ему руль Саблин не хотел. Один раз сказали «нет», ну и хватит.

Впрочем, солдат теперь был внимателен, и лодки быстро шли на юго-запад, к заимке деда Сергея.

Для него шесть часов в болоте дело обычное, иногда, не часто, он оборачивался на вторую лодку, в которой была Панова, она так и сидела в своём удобном кресле, лицо так и не закрывала ни маской, ни респиратором, а вот очки надела. Смотрела по сторонам или склонялась к планшету, что-то читала в нем. Курила, и ещё что-то пила из офицерского термоса, не иначе кофе, деньжата у неё явно водились, могла себе позволить. Лодки шли не делая остановок. Час за часом, километр за километром. А Саблин вдруг подумал, что термос у Пановой не маленький, а она каждый час к нему прикладывается, должна в туалет попроситься. Но нет, пять часов прошло, он уже узнавал места, что лежат вокруг заимки деда Сергея, а она так и не встала ни разу из своего кресла.

Наконец Аким увидал бетонное жильё деда, и когда его лодка ткнулась в берег, увидал и его самого.

— Ишь, ты, Аким Андреевич, — удивился дед Сергей, разводя руки для объятий, — ты глянь, каков молодец, две недели назад еле дышал, когда тебя с пулей в животе доктор отсюда увозил. А сейчас жив-здоров, вот молодец.

— Здравствуй, дедушка, — Аким обнял и прижал деда к кирасе.

— Молодец, — повторял старик, — двужильный, дед твой был двужильный, батька твой тоже крепкий, и ты такой же. В их породу уродился. — Он теперь обратил внимание на солдат, и особенно разглядывал Панову. — А что за люди с тобой? Вижу не местные. Нет, не местные.

— Учёные, — сказал Саблин, указывая на женщину. — Это госпожа Панова. Хочет место поглядеть, где я с жабой воевал.

— Учёная! — сказал дед, многозначительно не отрывая глаз от женщины. — Вон оно что. — И тут же тихо спрашивал: — Акимка, а что баба-то без намордника, ты что ж, не сказал ей за пыль?

— Да говорил, — так же тихо отвечал Саблин, — бестолку. Говорит, что иммунитет у неё. Вроде как у тебя.

— Вон оно что! — Удивлялся дед Сергей, он и сам сейчас был без респиратора и без очков, капюшон КХЗ на затылок скинул.

Панова подошла сама и подала ему руку, он с видимым уважением и бережением, не раздавить чтобы, нежно пожал её тонкие пальцы.

— Панова, — сказал она.

— Меня дедом Сергеем кличут, по-другому, уж и не помню, как звали, — врал дед.

Всё он прекрасно помнил, уж Саблин это знал. Дед добывал лотос для доктора, вещь уникальная, редчайшая на болотах. А нужно помнить десятки мест, где ты раньше его видел, или хотя бы видел лепестки от цветка.

— Говорят, что вы тут двадцать пять лет живёте один в болоте. — Интересовалась Панова.

— Может и так, сам я точно не помню, — продолжал валять Ваньку старик. — Может и так.

— У меня к вам столько вопросов, — сказала красавица.

— На все отвечу, если науке надо, всё как есть рассажу.

Не для науки он такой ласковый был, просто женщин старый чёрт очень жаловал, а они тут у него были большой редкостью. Если только доктор ему привезёт какую. Вот и млел он от нетипичной для этих мест красавицы.

Солдаты тем временем выгружали кое-что из лодок, готовили ночлег. Сам же Саблин полез в лодку, его кое-что интересовало в мощном моторе. А дед Сергей, как радушный хозяин, звал всех в свой бетонный, страшный дом со скрипучей железной дверью, со щелями в оконных рамах, и дырах в сетке, куда запросто пролазит по ночам мошка, и где плохо работает старый кондиционер. Впрочем, здесь, в болотах, выбирать не приходилось. Этот дом был куда лучше палаток.

Дед Сергей и Панова сидели ото всех отдельно, еду им двоим принёс солдат, поставил и ушёл. А они даже не взглянули на миски, сидели, говорили и говорили. Говорили они так тихо, что даже выкрутив микрофоны до упора, Аким не мог разобрать многих слов. Как назло совсем рядом начинали горланить солдаты, перебивая говоривших в углу старика и красавицу. А ему так хотелось знать, о чём же они там шепчутся. А когда Саблин решился подойти, так Панова только протянула ему крышку-чашку от термоса наполовину заполненную кофе. А дед Сергей, лишь взглянул на него, и даже присесть не предложил рядом. Саблин так и остался стоять с крышкой-чашкой от термоса в руке. Он так и не понял, зачем Панова ему её дала, может, думала, что он допьёт за ней. Или помоет. Вот уж хрен. Саблин выплеснул кофе в угол, а крышку-чашку поставил солдатам на стол. Она Акиму не генеральша, он за ней чашки мыть не собирался.

Потом он вышел из дома, там никого кроме часового не было, а часовым был его знакомый медик Филиппов. Он всячески нарушал устав караульной службы. Во-первых, он присел на нос одной из лодок, во-вторых, он курил. Саблин уже хотел было подшутить над ним, вспомнить ему слова из устава, но осёкся. Он увидел на рукаве пыльника маленький знак медика. И это его бы не удивило, но под знаком, потёртая и невзрачная, светлела маленькая звезда.

— Здравия желаю, господин младший лейтенант медицинской службы, — произнёс Аким с заметной долей иронии.

— Привет, урядник, — отвечал медик, улыбаясь.

— А в какой такой части офицеры несут караульную службу?

Медик сразу престал улыбаться и ответил:

— В хорошей части.

— А эта хорошая часть принадлежит к министерству обороны? — не отставал от него Саблин, доставая сигареты.

— В этой хорошей части, принято докладывать командованию о каждом, кто задаёт подобные вопросы, — серьёзно отвечал младший лейтенант.

— Вон оно как, — сказал Аким закуривая.

— Вот так, — подтвердил медик.

Дальше разговаривать всякое желание пропало. Что ж это за подразделение такое? Он понятия не имел. По экипировке видно, что не простые они солдаты, но даже ведомство по ним не определить. А ещё у них есть эта странная Панова.

«Ладно, чёрт с ними, — думал Саблин, наслаждаясь сигаретой, — лишь бы лодку дали за то, что с ним по болоту болтаюсь. И то будет хорошо, а уж если ещё и денег обещанных дадут, так и вообще будет мне счастье».

Он всё прикидывал в уме, сколько у него останется лишнего дюраля, и хватит ли денег после его продажи, чтобы купить хороший мотор. Кажется, немного не хватало, но у него были деньжата в заначке. И всё-таки не отпускала его идея сделать две лодки из одной большой. Да, денег уйдёт на это много, но это будет две лодки.

А меж тем, солнце садилось, появлялась первая мошка. Саблин потушил окурок и выкинул его в рогоз, смотрел на уходящее солнце. Темень с каждым днём приходила всё раньше и раньше, до полярной ночи оставалось всего два месяца. Через месяц нужно будет собирать урожай. Потом зима. Тёмная, нежаркая, но душная и сырая зима. Потом весенние южные ветра, такие, что будут рвать солнечные панели с крыш домов и приносить из степи тучи пыли.

А потом… Потом ему в призыв. На службу. На целый год. Может, в этот раз и воевать не придётся. Хорошо бы отсидеть весь год в траншеях без стрельбы. Китайцы последнее время, уже как пару лет, попритихли, нет былого напора, выдохлись. После Аэропорта серьёзных боёв он и припомнить не мог. Так, мелочи — толкания возле важных точек. Стычки за какой-нибудь опорный пункт, не более того. Похоронки с фронта приходили в станицу редко.

Он последний раз взглянул на падающее солнце и пошёл в дом, мошкара уже начинала донимать.

Панова с дедом так всё и сидели друг напротив друга. Продолжали тихо разговаривать. Солдаты снимали броню. Саблин ещё раз убедился, что она у них далеко не такая как у него. Всё другое: и привода, и компоновка, и даже крепления по-другому стоят. Сержант Мальков ничего ему не сказал про караул, значит, он ночью не дежурит. К нему никто из солдат не обращался, он сам тоже с ними не разговаривал, взял свой ранец, достал из него спальный брезент, без него в доме у деда мошкара ночью пожрёт. Снял броню, завернулся, и, подобрав поближе к себе дробовик и пистолет, завалился в угол дома, поближе к кондиционеру. Он хоть и старый и еле тянул, но выше тридцати температуре расти не давал. И заснул, как засыпают тяжко работающие люди, или солдаты. То есть быстро и крепко.

Когда он по привычке, выработанной годами, проснулся в два часа ночи, то с удивлением узнал, что Панова всё ещё сидит напротив деда Сергея и слушает его. Было тихо, между ними горела не яркая лампа, они то и дело отмахивались от мошек, что пролезали в дом через негерметичные оконные рамы и старую защитную сетку. О чём они могли говорить столько времени? Что старый отшельник, который живёт на болоте десятки лет, мог рассказать такого интересного городской учёной женщине? Хотел бы Аким знать. Но говорили они очень тихо. Ничего слышно не было.

Он понял, что он ничего не услышит, и что вставать ему ещё рано, и повернувшись на другой бок, Саблин закрыл глаза и тотчас уснул.

Семь утра, дождь моросит, капли прибили пыльцу, можно не натягивать маску с очками. Аким давно встал, помылся, поел своего, не дожидаясь, пока его пригласят к столу солдаты. Он вообще, после вчерашнего разговора с медиком, решил держаться от них подальше, раз они такие все засекреченные. Даже когда один из них, тот, что был на руле в его лодке, окликнул его:

— Урядник, давай завтракать.

Он отказался:

— Спасибо, я уже…

— На тебя готовили тоже, — наставила солдат.

Еда у них была отличной: рис с кусками настоящей морской, а не болотной, рыбы. Он всё равно не согласился:

— Я сыт, — ответил, и пошёл к лодкам.

Когда он потянул из кармана пыльника сигареты, вдруг услышал в наушниках:

— Сержант, кто из людей свободен?

Это заспанным голосом говорила Панова.

— Сели есть, казак наш поел уже, прогуливается, что-нибудь нужно? Я могу потом поесть, — отвечал сержант Мальков.

— Не нужно, ешьте. Урядник, слышите меня? — произнесла женщина.

— Так точно, приём, — ответил Саблин и тут же машинально губами потащил сигарету из пачки.

— Помогите мне, — сказала женщина.

— Я помогу вам, госпожа Панова, — сержант поднялся с земли от расстеленного брезента, за которым завтракали солдаты.

— Завтракайте, сержант, — проговорила Панова, голос её был всё ещё заспанный, но даже заспанный он и намёка на ослушание не оставлял, — урядник справится. Аким, идите сюда.

Это было не приглашение, это был приказ явиться незамедлительно. Просто отдавала его красивая женщина, и голос у неё был заспан. А по сути, и по тону, именно приказ.

Но Саблин не побежал в дом, Бог их знает, как тут у них положено, он выжидательно уставился на сержанта. А Мальков стал махать ему рукой, давай, мол, чего стоишь, слышишь, зовут тебя. Сам бы так бегом и кинулся. Странное у них всё-таки подразделение. Странные отношения. Даже после энергичных взмахов сержанта, Саблин сначала прикурил сигарету, и уже после не спеша пошёл в дом.

Там, в доме, Панова сидела на входе в маленькую одноместную палатку, которою поставили, видимо ночью, вечером её там не было.

Она чуть улыбнулась ему и сказала, уже без металла в голосе:

— Хочу голову помыть, польёте мне?

За всю его жизнь Акиму ни разу не предлагали такого. Даже на войне, в окопах, казаки и солдаты мылись сами, никто никому нечего не лил. И казачки своих мужей об этом не просили, и поэтому Саблин даже не сразу понял, о чём его просят.

— Чего? — растеряно спросил он, не выпуская сигареты изо рта.

— Умыться хочу и голову помыть, — проговорила она, чуть раздражаясь от его непонятливости, — польёте мне воды?

— А, понял, — соврал он.

На самом деле он ничего не понял. Это он ей, что ли должен помогать мыться? Это как?

— И выбросьте сигарету, ненавижу табачный дым по утрам.

Аким сразу же шагнул к двери и выкинул окурок на улицу. Он продолжал «ничего не понимать».

Ненавидит табачный дым, а сама дымит почти без перерыва.

Панова поднялась с пола. Саблин был малость растерян, а тут совсем обомлел. На ней кроме обтягивающего, плотно обтягивающего тела комбинезона ничего не было.

Это было какое-то подобие армейской «кольчуги». Из удивительно тонкого, блестящего ультракарбона. И «капилляры» для охлаждения на нём были, и едва заметная армирующая сетка, и капюшон был. Как и на армейской «кольчуге» «чёрными чулками» до колен на нём тоже была выделена область голени. Но это был более продвинутый материал, более тонкий. Он так плотно прилегал к её телу, что для фантазий не оставалось места. Костюм словно обливал её блеском, совсем не скрывая ни единого нюанса её красивого тела.

— Ну, что вы стоите? — сказала она, беря красивый мешочек и полотенце. — Берите брезент, воду, пойдёмте на улицу, не здесь же я буду мыться.

— Угу, — сказал он, торопливо хватая брезент и канистру.

Брезент она у него забрала, накинула на плечи, скрыв фигуру. Фу, ну так хоть поприличнее будет. Саблин перевёл дух. Признаться, он не на шутку взволновался, ему даже было стыдно от вида такого удивительного костюма на женском теле.

И они вышли из дома.

⠀⠀