Горохов никогда такого не видел. Миша, в серебряном свете луны, шёл впереди него уже по колено в густом тумане. Даже ночью туман казался по-настоящему белым. Иногда уполномоченный включал фонарик, чтобы получше видеть, что вокруг. И видел, как клочья тумана вились за проводником, плыли за ним. Кактусы, пучки сухой травы, да и всё остальное выглядело чёрным на фоне тумана. А луна поднималась всё выше, становилось светлее.
Теперь, после того как он поправил портянки, идти ему было легче, тем более под гору. Но вместе с ними под гору стекал и туман. Не прошло и получаса, как плотный туман поднялся уполномоченному выше пояса. Он и понятия не имел, что там творится ниже его колен. И чем ниже они спускались по склону, тем меньше ему это нравилось. Уполномоченный уже с трудом различал проводника, который шёл всего в десяти метрах перед ним. Ему даже пришлось ускорить шаг, чтобы приблизиться к тому. Но это помогло мало; чем ниже они спускались по склону, тем непроницаемей становился туман. И фонарик теперь не помогал ему. Горохов останавливался, включал его, шарил лучом в сером непроглядном мареве — бесполезно, видимость в тумане была пять-семь метров, не более. А ещё туман глушил звуки… В общем, потерять друг друга в этой ночи они могли запросто. Шубу-Ухай это тоже понимал, и теперь уже шёл медленнее и всё время оборачивался.
Но с другой стороны, уполномоченный был в этом уверен, если шестиногий всё ещё идёт за ними, этой ночью ему не удастся до них добраться.
Под ногами снова начала хлюпать вода. За час ходьбы они спустились по склону в самую низину и вскоре поняли, что идти небезопасно, дальше воды становится всё больше. Её было так много, что в зарослях низины кто-то большой просто плескался в ней; тут было ещё и темнее, чем на склоне, и Миша, остановившись, сказал:
— Кажись, варан там, — и так как уполномоченный не возражал, продолжил: — Пойдём по склону вдоль, а низину перейдём дальше.
Горохов был с ним согласен, ему самому не хотелось лезть в воду, в которой забавляются вараны.
И они, всё последнее время идя ровно на запад, теперь пошли по склону на юг в надежде найти удобное и безопасное место, чтобы пересечь туманную низину, залитую дождевой водой.
Так и пошли, и шли примерно час, пока склон не начал подниматься вверх; там, на небольшом, каменистом, продуваемом втором плато, где тумана почти не было, они сделали привал.
Лунного света тут было достаточно, чтобы оглядеть окрестности. Хотя всё ещё было залито серой массой тумана, они наметили путь и место, где можно пересечь долинку внизу и начать подъём на новый склон. А пока было время, они достали из мокрых рюкзаков и съели немного не очень вкусной и промокшей еды. Даже вяленое мясо, и то было чуть размокшим, потерявшим вкус.
Было уже два часа, когда они всё-таки решили остаться на этом месте, на возвышенности, где почти не было тумана. Спускаться с неё в непроглядную пелену, скрывающую низину, они посчитали опасным.
— Тут шестиног нас не достанет, не подберётся. А солнце встанет, туман сгорит, тогда и пойдём, — уверенно говорил Миша. — А пока спать будем.
Горохов не возражал: шестиногов на этой возвышенности они бы увидали сразу, а отдохнуть ему не помешало бы.
— Ты спи первый, — сказал ему Миша.
И тут он снова возражать не стал, а, подняв воротник, постарался закутаться как следует от всяких летающих и ползающих гадов, которых после дождя было предостаточно.
Утром, когда солнце вытянуло свои первые лучи из-за гор на востоке, он обалдел от увиденной им картины. Все горы, кроме вершин, были покрыты туманом, и туман этот не был статичен, он шевелился и медленно стекал сверху вниз. А там, в низинах, он укутывал всё так плотно, что казался белоснежной, чистой и плотной пластиковой ватой. А ещё, Миша был прав — уполномоченный взглянул на спящего проводника — солнце даже первыми своими лучами выжигало туман, быстро испаряя его со склонов гор. Пока было время, он снова достал карту и секстант. И провёл вычисления. Ему не очень понравились выводы, сделанные им. За две ночи и день они прошли лишь четверть пути. Но нужно было сделать скидку на то, что эта часть пути приходилась на самые крутые подъёмы, что они попали под сильнейший ливень и то, что на этом пути у них были не очень-то приятные попутчики.
Были?
Он спрятал карту и секстант и достал оптический прицел; теперь света ему хватало, чтобы осмотреться. Но только туман всё ещё закрывал значительную часть гор. Он спрятал прицел в кобуру и разбудил Шубу-Ухая. Пора было завтракать.
Когда они были готовы к новому продолжительному переходу, на склонах тумана почти не осталось. Но сама низина, ещё скрытая от солнечных лучей, была всё ещё полностью белой от тумана.
Но теперь это их не останавливало, им либо пришлось бы продолжить путь на юг и пройти в гору ненужные им километры, либо всё-таки спуститься в долинку, в туман и воду. И они, взвалив рюкзаки на плечи, начали спуск.
Оказалось, что спускаться вниз по скользкой, мокрой земле ненамного проще, чем подниматься. Конечно, спуск нельзя было сравнить с подъёмом в ливень, когда он просто боялся сделать шаг, боялся оторвать ногу от твёрдого грунта, но и на спуске ему было не легче. Едва они начали спускаться, у него «поехала» нога по скользкому суглинку, он чудом не свалился навзничь, на рюкзак. И чем ниже они спускались в ложбину между гор, тем более влажной становилась земля, и тем плотнее её укрывал туман.
Солнце ещё только начинало свой восход, и вниз его лучи почти не проникали…
Ничего подобного он в своей жизни не видел: тёмный силуэт проводника впереди, почти закрытый туманом, двигался вперёд, а за ним клубились, завивались водяные испарения… Грунт под ногами сначала чавкал, а потом стал хлюпать, его сапоги снова промокли. В этом тумане почти ничего не было видно, только серые вертикальные тени кактусов да тёмные пятна колючки без чётких очертаний… Один раз им встретилась высокая башня термитника, скорее всего мёртвого, слишком много для этих насекомых было здесь воды.
Слишком много… Сначала вода доходила до щиколоток, а потом было место, где она добралась уполномоченному до середины голенища. Это, наверное, был самый низ ложбины. Насекомых там почти не было, и во влажном воздухе висела почти полная тишина.
И в этой глухой тишине Горохов услыхал негромкие, но отчётливые звуки: кто-то… под кем-то булькала вода справа от них…
— Миша! — уполномоченный застыл, вскинул винтовку и щёлкнул предохранителем.
Проводник, шедший в пяти шагах впереди, тоже замер и тоже поднял оружие. Так они простояли, наверно, целую минуту, но звуки не повторялись. А разглядеть что-либо через плотный туман тут было нельзя. Было тихо до жути, никакие звуки не проникали в эту туманную низину извне. Наконец Миша говорит Андрею Николаевичу, опуская оружие:
— Пойдём, Андрей.
И они снова бредут в воде, тащат к новому подъёму свои тяжёлые рюкзаки. И пройдя метров сто, не больше, Горохов снова… Он не может понять, слышит ли он булькающие звуки или это ему кажется, но на сей раз звуки раздаются сзади, из-за спины. И на этот раз уполномоченный уже не думает… Оружие он не поставил на предохранитель ещё с первой остановки. Горохов разворачивается…
Та-та-та-та…
И это было верным решением: ему показалось, что в тумане в сторону от того места, куда полетели пули, рванула по воде тень. Может, её и не было хорошо видно, но то, как она быстро била по воде ногами, было слышно не только Горохову…
Бах… Бахх…
Стреляет Шубу-Ухай и сразу переламывает своё ружьё, чтобы перезарядить его. Перезаряжает быстро и тут же вскидывает оружие снова.
— Ты слышал? — спрашивает его Горохов.
— Ага, — отзывается охотник. И тут же продолжает: — Надо идти, Андрей, на свет выходить… Тут плохо…
«Тут плохо…».
Уж лучше было и не сказать; хорошо, что вода везде. Не давала подкрасться незамеченным. И они пошли, пошли быстро, насколько, конечно, это было возможно. И снова в тумане кто-то хлюпал в воде… Вот только было это не очень близко, и угадать направление было невозможно. Поэтому они не стреляли, патроны желательно было поберечь. А потом они как-то, не уговариваясь, выработали способ движения, который позволял им прикрывать друг друга.
Сначала шёл Горохов, Миша оставался на месте, держа оружие наготове; затем Андрей Николаевич останавливался и ждал с поднятой винтовкой, когда проводник его догонит и обгонит, пройдя вперёд. И, уже остановившись, будет ждать его. Так они и пересекли последнюю воду и выбрались на склон, на котором тумана было уже заметно меньше, чем в низине. Но и здесь они ещё несколько десятков метров поднимались вверх, поочерёдно прикрывая друг другу спины.
А дальше, выше по склону, солнце уже растворило туман окончательно, и тут Миша, обернувшись, вдруг замер и сказал с придыханием:
— Вон они. Зурганы!
Андрей Николаевич тоже обернулся: на противоположном склоне он увидал существо… Большое насекомое? Типа прыгуна… Но нет…
Тот был похож больше на саранчу, а эти… Он не мог как следует их рассмотреть…
Горохов полез в кобуру, чтобы достать оптику, а Миша, не поняв его движения, вдруг говорит:
— Только не стреляй в них.
— Не стрелять? — Горохов взглянул на проводника, а потом подносит оптику к глазу и разглядывает ближайшего.
О… какие-то гигантские термиты по виду. Чуть свисающее брюхо, как у термита, четыре лапы огромные, суставчатые, суставы выше корпуса, а передняя часть тела была поднята вертикально, передние лапы сложены были на груди, а головы, при их крупном теле, были совсем небольшие, не больше, чем у человека. Вот только головы это были вовсе не человеческие. Двое стояли на склоне, а ещё один взобрался на крутую, почти отвесную скалу, на которую человеку было не влезть.
Нет, ничего подобного он в своей жизни не видел. А существа так и стоят перед ними, словно желая, чтобы их получше рассмотрели.
— Миша, — говорит наконец уполномоченный, протягивая прицел охотнику: на, смотри. — Если ты притащишь такого в Институт в Соликамске, тебе за него кучу денег дадут. Даже за дохлого.
— Нет, не стреляй, нельзя, они разозлятся, — отвечает ему Шубу-Ухай, но прицел берёт. — Не надо их злить.
— Не надо? — Горохов ухмыляется. — Так они на нас охотятся со вчерашнего дня.
На это Миша ничего ему не говорит, и тогда уполномоченный поднимает винтовку на вытянутую руку, чтобы шестиногие её видели, и кричит что есть силы:
— Не ходите за нами, иначе я всё-таки убью кого-то из вас! Слышите?!
И тогда происходит странное: из тумана на противоположную от людей сторону низины выскакивает ещё один зурган. Существо очень быстро взлетает к своим собратьям, становится рядом с ближайшим сородичем, смотрит на людей и тоже поднимает переднюю лапу, как и Горохов, вот только ничего не кричит в ответ.
А потом тот, что стоял на скале, скатывается с неё вниз и направляется прочь по склону, уходит очень быстро, и все остальные шестиноги тут же уходят следом за первым.
— Они поняли, — Миша наконец отдал Горохову оптику.
— Что они поняли? — уточнил уполномоченный. — Поняли, что я убью их, если не отстанут?
— Нет. Они поняли, что мы поняли, что они нас понимают, — сформулировал проводник.
Горохову потребовалось несколько секунд, чтобы разобраться в смысле сказанного. Потом он усмехнулся и произнёс:
— Ладно, пусть так, главное, чтобы не шли за нами.
— Не пойдут, — с какой-то детской уверенностью произнёс Миша. — Они ушли; может, мы прошли их землю, а может, признали в нас охотников, таких же, как и они.
Андрей Николаевич смотрит на охотника, усмехаясь под маской, все эти теории охотника кажутся ему… ну, как минимум, наивными. Но жизнь давно научила его не спорить с людьми верующими и не подвергать сомнению всяческие суеверия. И он только говорит проводнику в ответ:
— Хорошо, если так.
И они начали очередной подъём на склон. Но эти странные Мишины догадки природной и профессиональной настороженности уполномоченного не убавили. Помня, с какой лёгкостью шестиног, прятавшийся в тумане, взбежал на холм, он оборачивался назад каждые двадцать шагов и винтовку при этом на предохранитель не ставил. Впрочем, продолжалось это недолго.
Несмотря на скользкий и вязкий грунт, на плато они поднялись достаточно быстро и уже наверху, восстанавливая дыхание, посмотрели назад, на противоположный склон, и Горохов подтвердил правоту проводника:
— Да, возможно, ты был прав, Шубу-Ухай, кажется, они ушли.
А вместо того, чтобы покивать: да-да, я был прав, Миша вдруг говорит ему с некоторой застенчивостью в голосе:
— Слушай, Андрей… — и замолкает, как будто стесняется продолжать.
— Ну, что? — Горохов хочет знать, о чём завёл разговор проводник.
— Ты, это… — проводник всё ещё мнётся.
— Ну, говори же!
— Ты не зови меня Шубу-Ухай, — просит Миша.
Андрей Николаевич молчит, но вопрос напрашивается сам собой, и Миша без вопроса поясняет:
— Просто так звала меня Церен. Только она осталась в живых из тех, кто знал это моё имя.
— А-а, — Горохов поправляет лямки рюкзака. — Ну хорошо, Миша, не буду. Ну что, пошли?
— Да, пошли.
Они прошли десяток шагов, ну или, быть может, два… И тут перед ними открылось зрелище, которого уполномоченный не видел ни разу в жизни.
Склон, по которому они должны были идти вниз, вовсе не был чёрен, как чернеет от плесени пустыня во время сезона воды. Покатый спуск, тянувшийся на несколько километров и терявшийся где-то внизу, в ещё оставшейся от утра туманной дымке, был полностью, полностью зелёный. Всё, насколько хватало глаз, заросло кактусом, пучками зелёной травы и зелёной, готовой уже зацвести колючкой. Это было поистине роскошное зрелище.
— О, — Миша остановился, удивлённый увиденной красотой, — тут как на севере.
«Как на севере?».
Горохов сразу запомнил эти слова проводника. Но у него уже созрел вопрос, который в данную минуту интересовал его больше, чем воспоминания проводника про северные красоты.
— Миша?
— А?..
— А как ты познакомился с Церен?
⠀⠀