— Ну хорошо, хорошо… — Андрей Николаевич примирительно машет ей вилкой, — он молодец, ваш пророк, ты успокойся только.

— Я спокойна, — всё так же зло говорит женщина.

— Я вижу, как ты спокойна, — замечает он и, чтобы перевести тему, вспоминает: — Пророк сказал мне, что Валера вам не смог ничем помочь. Почти не смог.

— Он не мог тебе такого сказать, — чуть успокоившись, ответила Людмила Васильевна. И тут же, вспыхнув, начала: — Сам Отшельник поблагодарил меня за Валеру. Валера научил нас пользоваться вычислительными мощностями. Мы мало что понимали в здешних компьютерах, мы использовали их всего на несколько процентов. Теперь мы можем обрабатывать большие массивы информации, получать нужные данные и с высокой точностью программировать мутации, то есть Валера сэкономил нам годы, годы опытов и массу ресурсов. А ещё благодаря ему мы получили таблицы замен генов, это тоже большой шаг, подобные опыты отнимали много времени; ещё он оптимизировал работу с конверторами и биоплазмой, — она сделала паузу и отпила из фужера. И продолжила, уже чуть поостыв: — Правда, мы все рассчитывали, что он, как человек, работавший на пришлых, поможет нам пробить потолок… Но тут он нам помочь не смог.

— Потолок… Это двадцать восемь делений?

— Да, — Люсичка что-то вяло жевала.

Горохов откусил уже остывшего, но всё ещё очень вкусного козодоя и, прожевав кусочек, спросил:

— Это ты подбила Валеру увести информацию из Института?

— Задумка была моя, — призналась Людмила Васильевна, — но непосредственно с Валерой тогда работал другой человек.

— Сексуальная Марта-Мария…

Женщина вяло кивнула, а потом, чуть откинув голову, закрыла глаза и тяжело вздохнула два раза, показав ему синие вены на горле; судя по всему, ей было нехорошо. Она вообще мало ела. В основном пила.

— Тебе плохо? Может, тебе нужно лечь?

— Я лежу целыми днями, надоело, — отвечает Людмила. — Устала… Не могу дождаться, когда уже… — Горохову стало даже немного не по себе, а женщина продолжила: — Когда семнадцать лет назад я получила новый корпус, пребывала в эйфории… Я была просто супер: сильная, умная, ноги сумасшедшей длины, зубы, волосы… думала: сколько всего впереди… Всего интересного…

— А оказалось?

— А оказалось… Пыльные дыры, опасные ублюдки, психи, с которыми нужно ложиться в кровать, убийцы из Трибунала, — она взглянула на него, — и между всеми ними нужно было проскользнуть и получить то, что нужно для дела, и при этом каждый встречный хотел тебя поиметь, а потом обмануть, или наоборот; а ещё роды, я рожала трижды, а ещё генетическая предрасположенность к циститу, одно глухое ухо, частые головные боли. И главное, эти пятнадцать лет… они пронеслись, словно один день, — она помолчала и повторила: — Словно один день.

— И тут, судя по всему, я должен тебя пожалеть, — с сомнением произносит Андрей Николаевич.

— А что, не должен?

— Нет, — достаточно твёрдо говорит он. — Не должен. Ты одна из самых хитрых и опасных тварей, что я встречал в пустыне, ты подставляла меня, использовала, как могла, и, кажется, из-за тебя я подцепил грибок.

Она поднимает свою болезненно худую руку в перчатке и указывает пальцем на стол винтовки, торчащий над столом:

— Ну, возьми своё оружие и застрели меня.

— Надо бы… Надо бы… — кивает он. — Но я не хочу облегчать твою участь. Кстати, ты ведь подставила и Валеру, когда заставила его украсть данные из Института. Сильно подставила.

Она небрежно машет рукой:

— За Валеру ты не переживай, Валера счастлив.

— Ну оно хоть того стоило?

— Конечно; там было столько всего интересного, мы до сих пор ещё не во всём разобрались, там копаться и копаться… — а потом Людмила Васильевна добавила невесело: — только главного мы так и не нашли.

— А главное — это потолок двадцати восьми делений?

— Да, — ответил она и взяла фужер. — Тут они оказались даже позади нас, они ещё не научились создавать конструкты, они даже ещё не подошли к этому.

— Не подошли? — интересуется уполномоченный; он кладёт себе в тарелку ещё ложку яиц термитов.

— Нет, только пытаются собрать что-то, хотя бы простого бота. Строят первый свой биоконвертор где-то-то у себя на севере.

— Ты только что сказала, что вы нашли у них много интересного.

— У них всё в основном о геноме человека, они научились выращивать людей с некоторыми заданными свойствами: рост, сила, развитые лобные доли, ещё куча всяких параметров. Северяне молодцы, всё расписали, всё систематизировали, набрали роскошную статистику по мутациям. А у нас теперь есть серьёзные вычислительные мощности. В общем, они проделали большую работу, и мы им очень благодарны, уже пишем таблицы выделения и замен генов. Мы многое поняли и про их биотов. Мы уже подумываем о создании собственных биотов. Немного подкорректируем и можем в следующем году попробовать. Создать первую женщину.

— А ты не боишься? — Горохов усмехнулся.

— Чего?

— Биоты — бабы свирепые и все карьеристки; как только вы научитесь их делать, они тебя же и выкинут отсюда.

— У нас отсюда никого не выкидывают, у нас всех… ненужных отправляют в конвертор, — поправила его Люсичка.

— Кстати, а почему биоты только женщины? — интересуется уполномоченный.

— Не только, просто тебе попадались одни женщины, — предположила Людмила Васильевна. — Пророк думает, что биоты-мужчины — это в основном учёные. Они вряд ли покидают север. Они слишком умны для этого.

И тут уполномоченный вспоминает:

— А ты сказала, что сам Отшельник благодарил тебя.

— И что? — женщина насторожилась.

— Ты видела его?

— Никто, кроме пророков, не видел Пробуждённого, мне пророк передал его благодарность.

— Понятно; а сколько всего пророков у Пробуждённого?

— Горохов! — она в который уже раз смотрела на него неодобрительно.

— Чего?

— Прекрати вынюхивать, — строго сказала она.

— Я ничего не вынюхиваю, — уполномоченный развёл руки.

— Ты всегда вынюхиваешь, постоянно задаёшь какие-то вопросы; когда я тебя увидела первый раз, ты таскался по Губахе и всё выспрашивал о чём-то у всех, кого встречал. Ты и сейчас сидишь и прикидываешь, что будешь писать в отчёте начальству.

— У нас не пишут отчётов, — на сей раз он поправляет её, — у нас пишут рапорты. И думаю я не о рапортах, я думаю, что по возвращению в Город я буду писать прошение о направлении меня на медкомиссию, после чего надеюсь получить пенсию от Трибунала.

И тут она ему говорит:

— Тебе не нужна пенсия, Андрей.

— Да? — удивляется он притворно. — Это почему же?

— У тебя всё будет, — продолжает Люсичка, и теперь он в её усталых глазах видит огонь, тот огонь, который видел раньше, лет эдак пять-шесть назад, — двадцать тысяч рублей, медью, золотом, оловом, всем, чем захочешь, новый отличный корпус и жизнь на севере вместе с твоей семьёй. А если останешься здесь, и работой обеспечим.

«Работой? С вами? Что-то… не очень…». Но вот магическое слово «север» его, конечно, заинтриговало.

— Ты и пропуск на север сможешь добыть? — усмехается Горохов. — Для всей семьи? — он опять усмехается. — Ну, это вряд ли, северяне хотят меня засудить.

— Вас проведут через болота. Если будет нужно.

— Да, через восемьсот километров кишащей невиданными тварями жижи? Ну, знаешь… — он морщится. — Позволь усомниться.

— Проведут. Горохов, вы там в своём замшелом Трибунале за Уралом очень хорошо живёте, совсем ожирели и отстали от жизни, — уверенно говорит Люсичка.

— Неужели? — он вкладывает в слово всю едкость, на которую был способен.

Она морщится, то ли от его тона, то ли от приступа недомогания, а потом говорит устало:

— Уже лет десять, как на берегах болот селятся казаки. Сначала ставили временные стоянки, рыбу ловили, там её очень много, а потом стали поднимать на этом столько денег, что перестали оттуда откочёвывать. Стали жить с семьями.

— Живут с семьями на болотах и не цепляют грибок? Там всё заросло красным камышом, — уж теперь эта тема для уполномоченного была, мягко говоря, животрепещущей.

— Приживаются как-то, — Людмила Васильевна пожимает плечами. — Вон у тебя пшеничный хлеб под рукой; откуда, ты думаешь, тут пшеничная мука? Думаешь, с севера по реке привезли, а потом из Агломерации сюда её тащили?

— А ты думаешь, есть проход через болота? — не верит он. Горохов неоднократно слышал байки про тех, кто ушёл в болота и как-то, каким-то волшебным способом проплыл по топям и вышел с другой стороны. Но он всегда интересовался в таком случае: а кто про это мог рассказывать? Тот, кто потом почему-то вернулся? Нет… Уйти в болота — всё равно что уйти на тот свет. Это дорога в один конец. И если ты и вправду дойдёшь до северного берега, ты уже не вернёшься, чтобы этим похвастаться. Но… и вправду, откуда в Серове оружие, о котором он узнал, ну а тут мука пшеничная? Он доедал прекрасно приготовленного козодоя и думал над словами Людмилы. Верить ей на слово — ну уж нет; но, судя по всему, им и вправду было нужно это вещество. На посулы они не скупились. И выторговать всё обещанное он, конечно, мог.

«Двадцать тысяч? Неплохие деньжата. Тысяча месяцев безбедной жизни в Агломерации. Или пятьсот месяцев в роскоши. Ну, или четыре раза поменять лёгкие, со всей остальной требухой, поражённой грибком. И всё это за пробирку вещества. Вот только где взять это вещество?».

И она прерывает его размышления, снова повторяя свою фразу, после которой он задумался:

— Андрей, у тебя будет всё. Всё, о чём ты можешь только мечтать. И если хочешь, как только вернёшься в Новую Лялю, получишь аванс три тысячи. Можешь их отправить семье… В виде страховки.

Это было, конечно, заманчивое предложение, и скорее всего правильное; если он всё-таки пойдёт и не вернётся из песков, у Наташи с детьми будет чуть больше денег. Но всё равно… Он смотрит на неё исподлобья и говорит:

— Можешь пообещать мне хоть сорок тысяч, и все авансом, но я не знаю, где искать «выход».

— Выход? — не поняла она.

— Это то место, где песок убрали с участка, сгребли в стороны, а из грунта выросли чёрные деревья. Из трещин которых и выходило вещество.

— Ты называешь это «выход»?

Он пожал плечами:

— А как называете вы?

— Мы пока никак не называли, теперь будем использовать твоё выражение, — сказала она со значением: мол, все права на название твои. Но Горохов только поморщился от такой чести, а женщина продолжила: — А если тебе укажут, где будет такой «выход», сходишь за реликтом?

— Ну, твой пророк говорил мне, что у вас есть какой-то человек, — вспомнил уполномоченный.

— Да, есть…

— Ну так зачем вам я? Пусть он и сходит. И кучу денег сэкономите, — резюмировал Андрей Николаевич.

— Он готов идти, — говорит ему Люсичка. — Но один он может не дойти, просто не дойти, в тех широтах бывает до семидесяти градусов, и случись что, например, обычный тепловой удар — и он просто уже не поднимется с песка.

— А ещё там будут дарги, а ещё всякие неведомые твари… — напомнил ей Горохов. — Я ехал туда со взводом отличных закалённых бойцов с неплохим офицером, на отличной технике, и у нас были коптеры, ПНВ, миномёты и мины с «ипритом». А возвращался я оттуда с полумёртвым солдатом на своём заранее спрятанном мотоцикле, потому что все солдаты, и весь этот отличный транспорт, и офицер… все, все, все… все, и люди, и железки, были уничтожены.

— Но ведь это был второй раз, — заметила Людмила Васильевна и допила то, что было у неё в фужере.

— Что? — не понял уполномоченный.

— Это был второй твой вояж к «выходу», сначала же ты нашёл его, когда был один. Нашёл и благополучно вернулся назад.

Горохов молчит, и, чувствуя свою правоту, женщина продолжает:

— Может, не нужно туда брать три десятка людей и десяток машин, может, туда лучше добираться… вдвоём?

Горохов молчит, понимая, что в её словах есть какой-то смысл, но всё равно он не хочет идти за веществом. За реликтом, как называют его Люсичка и пророк.

— Слушай, Горохов, — продолжает женщина, — если бы… — она замолкает, но, собравшись с духом, снова говорит: — Я бы пошла с вами третьей, если бы сейчас могла, и постаралась бы не быть обузой, — она снова замолчала и несколько раз глубоко вздохнула. — Я бы вытерпела всё. Но пошла бы…

И тут Людмила Васильевна вдруг наклонилась вправо, немного опустила голову… и её вырвало на ковёр рядом со стулом.

Рвало её недолго, портить ковёр ей было особо нечем, она почти ничего не ела, только пила. Женщина взяла со стола салфетку и вытерла рот, потом приставив свою маску к лицу, сделала несколько долгих, глубоких вдохов и убрала её.

Горохов, смотревший на всё это внимательно, наконец произнёс:

— Тебе, наверное, нужно прилечь.

— Нет, — твёрдо, но негромко отвечала ему Людмила Васильевна, — мне нужно убедить тебя отправиться за реликтом.

— И ты думаешь, что у тебя получится? — спросил он таким тоном, что у любого другого отпали бы все сомнения в реальности этой задумки. Но Людмила Васильевна была не из тех, кто сдаётся. И у неё нашёлся ещё один довод.

— Моим старшим дочерям, — начала она, — уже двенадцать лет, и клетки в их организмах делились уже двадцать пять раз.

— А это здесь к чему? — Горохов почувствовал какой-то подвох. — При чём тут твои старшие дочери?

— Мои дочери не доживут до семнадцати лет; уже в пятнадцать лет с ними начнёт происходить то же самое, что сейчас происходит со мной. Потом настанет черёд моих средних сыновей. А через десять лет — и моих младших. Над всеми ними висит «потолок двадцати восьми», и я не уверена, что смогу заслужить для каждого из них новый корпус.

Кажется, это был худший день из тех, что он пережил. Даже дни его тяжелейших ранений теперь казались ему всего-навсего неудачными. Горохов взял салфетку, вытер ею губы — ни есть, ни пить он больше не хотел, — закрыл глаза и запрокинул голову. Ему хотелось курить, он уже Бог знает сколько не курил, а покурить у него причины были, были. На столе перед ним кто-то понимающий даже поставил красивую пепельницу. Но сейчас он уже побаивался искать сигареты в кармане. Курить-то, конечно, хотелось, но хрен его теперь знает, как курение отразится на его грибке.

⠀⠀