Лоцман, крепкий такой мужичок, в большом респираторе — сразу видно, к пыльце относится серьёзно, — в длинном, почти до пят, пыльнике, уже стоит на самом носу лодки. В рубку к капитану зашёл только на пару минут, поговорил с ним, условился о чём-то и вышел на палубу. Что-то негромко бубнит через респиратор в изрядно шипящую рацию.

— Мы, что, ночью пойдём? — спрашивает Горохов у стоящего там же на палубе Сурмия. И как раз в эту секунду вместо ответа у него под ногами мелко завибрировала палуба, загудел, пока на низких оборотах, мотор.

— Да, лоцман гарантировал, что на мель мы не сядем, — отвечает капитан.

— Гарантировал? — уполномоченный всматривается в черноту, что лежит перед ними. — Тут же ничего не видно, у него, что, инфракрасное зрение?

— Насчёт зрения он не говорил, сказал только, что хорошо знает все притоки, — капитан, чуть помолчав, добавляет: — Он говорит, что пока дойдём до Чусовой, уже рассветёт, а тут, на Большой реке, он все мели наизусть знает.

— Рискуете, — сухо замечает уполномоченный. Он всё равно сомневался в необходимости устраивать заплывы и манёвры здесь, среди заводей и отмелей.

— Торопимся, — спокойно поясняет капитан. Сурмий явно не видел опасности, а может, ему было всё равно.

Горохов мог, конечно, спросить, чья это инициатива, но какой смысл, и он сам, и этот армейский капитан знали, кто готов был рисковать ради выигрыша трёх часов.

Всё, швартовы отданы, матрос на палубе собирает канаты в бухты.

— Давай помалу, — говорит лоцман в рацию, говорит громко, так что все вокруг слышат. — Малый назад.

И двигатель сразу ожил. Вязкая, липкая от оранжевых амёб вода пошла небольшой волной, которая негромко шлёпнулась в причал, и большая лодка стала медленно отваливать от пирса.

— Давай, давай, — продолжает лоцман, — помалу, помалу…

И судно потихоньку сначала отошло от берега, потом развернулось и пошло по течению к Большой протоке.

Солнце уже встало, когда они наконец вышли из мощного течения Камы и свернули в медленные воды Чусовой.

— Пермь, — говорит капитан судна Горохову.

По правую руку в утреннем солнце подымались первые развалины некогда гигантского города. Бетонные обломки стен в утренних лучах кажутся розовыми.

— Да, вижу, — говорит уполномоченный, а сам удивляется капитану: как только вошли в Чусовую, он сам стал к рулю, отправив матроса на скамейку отдыхать.

«Когда он только спит?».

В Чусовой течение потише, лодка пошла побыстрее.

— Лево два, лево два… — доносится из рации, что висит перед капитаном, — к серёдке, к серёдке держи…

— Держу на центр, — отвечает капитан лоцману.

Старший уполномоченный смотрит то на развалины, то на бурую воду реки, под которой то и дело бледнеют проплешины песчаных мелей.

«Надеюсь, Кораблёва знала, что делала, когда нанимала лоцмана».

Впрочем, Горохов ловит себя на мысли, что если лодка сейчас сядет где-нибудь на мель, он не сильно расстроится.

Андрей Николаевич устал, за всю дорогу спал всего часов шесть, поэтому спускается к себе в каюту площадью два квадратных метра. Съедает пачку вяленой дрофы — отличная у северян еда — с большим куском консервированного кукурузного хлеба, запивает это всё литровой банкой персикового сока, потом настраивает себе кондиционер и заваливается на кровать.

Выспался, хотя корпус лодки то и дело сотрясала вибрация, когда двигатель начинал шуметь на повышенных оборотах. Просыпался и отмечал, что дизель работает без резких смен режима, а значит, на мель не сели — плывём. Уполномоченный приводит себя в порядок, выпивает отличной, как и всё у северян, чуть кислой от аскорбиновой кислоты воды и поднимается в рубку.

— Скоро будем, до вечера, до темноты должны уложиться, — радостно сообщает ему капитан, — уже прошли Троицу.

Горохов заглядывает в карту — да, если прошли Троицу, значит, до пункта назначения осталось совсем немного. Почему же плыть придётся до вечера?

— А идём так медленно почему? — спрашивает он, не отрывая глаз от карты. — Много мелей? Течение сильное?

— Течение несильное, а мелей много, и вода очень густая. Как кукурузный кисель.

— Вон! Вон он, он опять! — вдруг кричит матрос, что стоял слева от капитана и глядел через стекло на берег.

— Опять! — воскликнул капитан. — Видели? — это он уже обращается к уполномоченному. — Какой-то редкий зверь.

— Вон прыгает! — продолжает восхищаться матрос.

Горохов идёт в левую часть рубки…

Он сразу узнал эту тварь, огромное, похожее на насекомое существо, коленки назад, лапы подобраны под грудь, голова длинная — прыгун. Он не спеша скачет с бархана на ломаные камни развалин, бежит за лодкой. Тварь намного быстрее судна, она останавливается и ждёт, пока судно поднимется, и снова бежит огромными шагами.

— Ох и ловок, а… — восхищается матрос.

Горохов и сам бы восхищался удивительными движениями этого существа, если бы не встречался с ним уже. Он, не произнося ни слова, натягивает маску и, не надев очки, выходит из прохладной рубки под палящее солнце. Там, с левого борта, за прыгуном наблюдает ещё один человек. Солдат. Он при оружии. Горохов сразу спрашивает у него:

— Почему не стреляете?

Солдат взглянул на уполномоченного и ответил:

— Приказа не было.

— А капитан его видел?

— Так точно, — отвечает солдат.

Наверное, Сурмий не знаком с этим существом. Значит, уполномоченный сам всё сделает.

Горохов достаёт из кобуры револьвер. До прыгуна метров… ну, шестьдесят. Нет, прицел ему не понадобится. Дольше возиться с ним. Он взводит курок, но не поднимает оружия, держит руку внизу, пока прыгун размеренно бежит до следующей кучи развалин. Уполномоченному кажется, что эта тварь поймёт, что в неё целятся, и убежит. Он подходит к фальшборту и присаживается на колено. И тут как раз это существо замерло на небольшой возвышенности. Отличная мишень — старший уполномоченный поднимает оружие и кладёт его ствол на раскалённый металл фальшборта, он прекрасно видит цель.

«Только не убегай… Одну секунду!».

Бахх!

Револьверный выстрел громкий, револьвер стреляет громче, чем армейская винтовка. Звонкий хлопок разлетается над рекой, заглушая шум дизеля лодки.

Тварь падает на землю, Горохов не сомневался, что попадёт. Существо сучит своими голенастыми ногами, кувыркается. Горохову нужно было выстрелить ещё раз, но он позабыл, насколько живучи эти создания, и прыгун наконец вскакивает и, почти согнувшись пополам, быстро кидается прочь — за развалины.

Стрелять по нему уполномоченный уже не стал. Слишком сложно было попасть. А тратить патроны впустую Андрей Николаевич не любил.

— Что произошло? — услышал он за своей спиной, когда доставал пустую гильзу из барабана револьвера. — Кто стрелял?

Голос принадлежал Сурмию.

Солдат стал рассказывать, что стрелял «в попрыгунчика, которого господину капитану показывали, господин инженер». Горохов же, выбросив пустую гильзу за борт в воду, вдавил в барабан новый патрон и спрятал оружие в кобуру.

— Это было необходимо? — спросил у него Сурмий, подходя сзади.

— Опасная тварь, умная, — уполномоченный не стал произносить слова «разумная», чтобы не выглядеть ненормальным. Хотя сам, честно говоря, не удивился бы, если бы понял, что этот прыгун следовал за лодкой намеренно. — Скажите своим людям, чтобы стреляли, как только такая появится в зоне поражения.

— Стрельба демаскирует нас, — неожиданно произнёс капитан.

Горохов повернулся к нему удивлённо: да неужели? Он не стал напоминать Сурмию, что предлагал высадиться ниже по реке и часть пути, в целях секретности, пройти по малолюдной пустыне, в которой даже казаки не кочуют из-за её маловодности.

— Больше не стреляйте, — продолжал капитан, как бы не замечая удивлённого взгляда уполномоченного, — приказ Кораблёвой. Иначе я вынужден буду забрать у вас оружие.

Горохов не стал ничего говорить. Он отвернулся и достал сигарету. Но тут, на этом пекле, на красном от пыльцы ветру, курить ему не захотелось. Он поднялся в рубку, и там его сразу спросил матрос:

— Это вы в этого… ну, в зверя стреляли?

Горохов понял, что вопрос этот лишний, матрос и так знал, кто стрелял, поэтому он закурил и ответил:

— И вам бы порекомендовал делать то же самое, если увидите где-то рядом эту тварь.

— Что, опасная зверюга? — поинтересовался капитан.

— Чрезвычайно опасная. — Горохов выпустил дым и потом спросил: — А это там что такое… Развалины какие-то, кажется…

— А, вижу, — капитан тоже разглядел вдалеке высокие строения, — сейчас у лоцмана спрошу, — он берёт рацию. — Лоцман, а что там торчит за поворотом?

— Приходим, через пару часов будем, — через шипение доносится из рации, — это и есть Насадка, готовьтесь выгружаться.

— Отлично, — говорит капитан, отключая рацию, — засветло дойдём.

☀

Насадка. Чёрт знает, что это. День уже шёл к вечеру, а жара ещё за пятьдесят. Но тут были дома. Жили люди. Стоят опреснители. Сушилки, в которых сушат амёб. Не Бог весть какое топливо, но рыжий порошок из сушёных амёб кое-как горит, если его смочить хоть немного бензином для затравки. Значит, тут где-то есть парогенератор. Значит, есть надёжный источник электричества. Тут же, прямо на пирсах, рядом, всё заставлено бочками с рыбьим жиром. Бочек много. Лодка не пойдёт обратно пустая — это факт. Рыбари, кажется, здесь неплохо зарабатывают. Пока из трюмов судна доставали транспорт и снаряжение, уполномоченный пошёл вдоль единственной улицы, которая вела от старой набережной вверх. Песок на улице давно не убирали, видимо, некому. Идти по нему непросто.

Домишки маленькие, низенькие — такие легче охлаждать. Он отметил, что больше половины домов по улице пустые. У них даже двери песком заметены. А тех домов, у которых подходы очищены, он насчитал всего четырнадцать. Людей в этом населённом пункте, кроме тех двух, что суетились на набережной при разгрузке, уполномоченный не увидел. Умирающий оазис. Таких Горохов видел уже пару или даже тройку десятков за свою жизнь.

Уполномоченный не хотел уходить, ни с кем не поговорив. Ему ведь потом рапорт писать. И что он в нём напишет про Насадку? Он подошёл к двери одного, самого приличного на вид, дома и постучал.

— Кто? Кто там? — донёсся из-за двери женский голос, кажется, чуть-чуть напуганный.

— Здравствуйте, — громко и чётко выговаривая каждое слово, произнёс Горохов, — я инженер, только что приплыл сюда, хотел узнать, чьё это топливо на берегу.

— Топливо, — за дверью сразу звякнул засов, дверь приоткрылась, высунулось лицо, заметно изуродованное болезнью, немолодой женщины, — наше там топливо, наше, а вы никак купить хотите?

— Я только что приплыл, — уполномоченный, чтобы установить контакт, снимает респиратор, он надеется, что женщина пригласит его в дом. — Просто хотел узнать, кто продавец, почём продаёт. Там, у пристани, лодка, на которой я приплыл, назад пойдёт пустая, может забрать всё топливо и паштет, если есть.

Но она всё ещё волнуется, чуть выглядывает из-за двери, смотрит, нет ли кого ещё с этим высоким мужчиной. Из-за неё один за другим выглядывают два ребёнка лет по шесть- семь, ещё один младенец плачет в доме. Мальчик и девочка смотрят на Горохова.

Глаза удивлённые, видно, чужаки здесь редкость.

— Мужа сейчас нет, но мы всё, что есть, продадим, — быстро говорит женщина. — И топливо, и саранчу, саранчи у нас немного, бочек десять, а вот жира рыбьего немало. Я уж точно не скажу вам, сколько. Муж придёт, сам посчитает.

— Хорошо, — кивает уполномоченный, — а вы не скажете, когда сюда другие лодки приходят? Просто, чтобы знать, как отсюда выбраться, если с товаром каким-нибудь. Сколько ждать придётся?

— Лодки? Другие? — она даже удивилась такому вопросу. — Так не приплывают сюда другие лодки сами. Как товар копится, так мы гонца посылаем в Полазну, фрахтуем лодку, она к нам приплывает, а по-другому никак, хоть жди, хоть не жди, никто сюда не заплывает, разве что случайный, как вы.

— Ух ты… Вот оно как, — Горохов удивляется. — А я думаю, почему дома пустые стоят. Наверное потому, что сюда лодки не ходят.

— Да это ещё не беда, — сразу отвечает женщина, — и без лодок жили как-то, а теперь ещё тут и страшно становится.

— Что, дарги приходят?

— Нет, даргов на этом берегу, слава Богу, нет, тут зверьё лютует.

— Зверьё? Что за зверьё? — спрашивает уполномоченный.

— Так из Перми всё больше и больше всякой заразы лезет. И на рыбаков нападают, и на охотников; что в степи, что у реки теперь страшно.

— Так, а что это за зверьё такое?

— Да стригуны, да раскоряки, ещё есть какие-то, муж рассказывал, я уж и не знаю какие…

— Стригуны — это…?

— Это как саранча такая большая, — пояснила женщина, — а на лапах у неё… — она задумалась.

— Что-то типа больших ножниц, — вспомнил Горохов, как выглядит прыгун вблизи.

— Ага-ага, — закивала женщина.

— А раскоряки — это что за зверь?

— А я их толком-то и не видела, про них мне муж говорил, — она косится куда-то за спину уполномоченного, — а этот вон человек не с вами приехал?

Горохов поворачивается и видит идущего к нему по улице солдата.

Тот подходит и говорит:

— Капитан просил вас вернуться.

— А что, уже всё выгрузили? — интересуется Андрей Николаевич.

— Нет, но всем нужно быть в расположении…

— В расположении чего? — уточняет Горохов.

Солдат не смог ответить на этот вопрос, а уполномоченный произносит:

— Ладно, пойдёмте.

Когда они вернулись к лодке, на запылённой набережной, покрытые толстым слоем пыли, уже стояли четыре машины из пяти, и много оборудования солдаты уже загрузили на них.

Тут же стояли Кораблёва и Сурмий. Как Горохову ни не хотелось, но ему пришлось к ним подойти.

— Прогулялись? — довольно добродушно спросил капитан.

— Осмотрелся, — отвечал уполномоченный.

— Что-нибудь нашли интересного? — поинтересовалась начальница экспедиции.

— Да нет… Ничего… Обычный вымирающий оазис. Но в рапорте нужно будет указать причину. Руководство должно иметь представление о ситуации в этом районе.

— И какова причина? Опять люди бегут из-за даргов? — снова спросил капитан.

— Нет, страшная живность из Перми, люди говорят, что эта мерзость часто нападает на людей, на рыбаков, на охотников.

Капитан и начальница экспедиции уставились на него, а потом Кораблёва сказала:

— Ещё один повод держаться вместе.

Горохов молча кивнул. Но этого Евгении показалось мало, и она ещё раз сказала:

— Не отходите от нас далеко, — и, помолчав, добавила: — Это приказ.

— Я понял — ответил уполномоченный.

⠀⠀