Проблема лабиринта имеет одну интересную особенность — впрочем, такую же особенность мы встретим и у большинства мифов, если всерьез ими займемся. Эти проблемы не могут быть устранены каким-либо решением. Они являются тайнами в том смысле, в котором великий истолкователь сложнейших поэтических текстов противопоставляет друг другу «проблему» и «тайну»: «Одна должна быть решена; как только это происходит, она исчезает. Вторая, напротив, должна быть узнана, почитаема, стать частью собственной жизни. Тайна, которой может быть найдено объяснение, не есть тайна. Истинная тайна не поддается объяснению — не потому, что она с помощью уловок обманывает исследователя, а потому, что она по сути своей недоступна для рационального подхода. Но при этом она принадлежит той же действительности, что и объяснимые феномены, и прекрасно уживается с ними. Функция объяснимого здесь заключается в том, чтобы показывать нам, что есть истинно необъяснимое»^{1}.

Мифологемы, образы богов, религиозные символы не могут рассматриваться как проблемы, подлежащие решению. Мы можем лишь проследить их происхождение — от идей, архетипов, прообразов. Они занимают нас, подобно истинным тайнам. На вопрос о значении мифов, изображений, обычаев, связанных с лабиринтами, лейденский исследователь религии Вильям Бреде Кристенсен уже дал интуитивный ответ: они демонстрируют нам подземный мир.

Однако является ли это решением загадки лабиринта? Напротив: лабиринты — в тексте, изображении или танце — в роли идеи, архетипа или прообраза не уступают столь же загадочному, но бессодержательному «подземному миру». Объяснение, которое выводит нечто материальное из бесплотного — будь то явление духовной жизни или понятие, — игнорирует в нем как раз наиболее существенное. Кристенсен писал о том, что лабиринт «со своими поворотами и тупиками, из которых никто не в состоянии найти выход», может быть лишь отражением царства мертвых^{2}. Однако действительно ли в образе лабиринта важно именно это — а не то, что выход из множества тупиков все-таки есть?^{3} И не носит ли эта связь обратного характера — «подземный мир» как образ лабиринта?

В дальнейшем мы будем опираться на следующий принцип: при попытках объяснения феномена лабиринта не терять из виду его графические изображения, используя абстрактный материал — рассказы и танцы — лишь постольку, поскольку он действительно может считаться достоверным. Если же в процессе мы обнаружим среди объясненного нечто необъяснимое — неосознанное знание о предстоящем исходе жизни, — мы будем считать это тайной, которая, даже не будучи разгаданной, представляет для нас ценность.