Размышления по поводу мифа о Персефоне, которые занимали меня на протяжении многих лет, внезапно получили новый импульс благодаря обнаружению в Индонезии, на острове Серам из Молуккского архипелага, родственного ему мифа. Я изложил свои мысли в истории Коры[1], опубликованной под названием «Божественная дева», а затем во «Введении в сущность мифологии» с психологическим комментарием профессора Юнга. Далее я планировал написать еще несколько важных примечаний, поводом для которых стало появление образа лабиринта в этой же системе мифов. Для издания Laureae Aquincenses II я в июле 1940 года создал текст под названием «Лабиринт — линейное отражение мифологической идеи», позднее отпечатанный в 50 экземплярах. О появлении самого издания мне ничего не было известно.

Кампания против Франции была в самом разгаре. Значительная часть специальной литературы на английском языке оказалась мне недоступна. В особенности меня печалил тот факт, что я не мог раздобыть весьма ценные работы голландских коллег, в первую очередь статью профессора Бёля «К вавилонскому происхождению лабиринта». Мне приходилось во многом опираться на свою память, без какой-либо уверенности в том, что я правильно помню все его идеи. В результате я был вынужден исключить из своего текста весь материал, касавшийся Древнего Востока. С тех пор мне удалось наверстать кое-что из упущенного и дополнить свое исследование ранее отсутствовавшими на его страницах сюжетами.

Я также спросил профессора Юнга о том, не хочет ли он и в этом вопросе провести какие-либо психологические параллели. В ответ он порекомендовал мне обратиться к статье своего ученика доктора К. А. Мейера из Цюриха, опубликованной в девятом томе «Центрального журнала психотерапии и ее пограничных сфер» (Zentralblatt für Psychoterapie und ihre Grenzgebiete) под названием «Спонтанные манифестации коллективного бессознательного». В этой статье автор среди прочего кратко описывает историю болезни одной своей пациентки, связанную с образом лабиринта. После публикации этой статьи доктор Мейер продолжил сбор аналогичного материала как на основании своей личной практики, так и в исследовательской литературе, и я надеюсь, что плоды его интереснейшего труда будут опубликованы в отдельном выпуске Albae Vigiliae.

Мои исследования образа лабиринта все еще не завершены. Специалисты легко найдут в этом тексте такие места, где знаток археологии и этнологии может без особого труда продолжить мою мысль. К примеру, в 11-й главе многие сюжеты оказались лишь намечены несколькими короткими штрихами. Так, я не стал рассматривать новейшие гипотезы, касающиеся расовых, языковых и прочих вопросов, связанных с доисторической Грецией. Последняя глава также не имеет заключительного характера — скорее она предлагает сюжеты для дальнейших исследований и содержит в себе определенный личный опыт. Я обхожу молчанием и то, что связано с центральным событием мифа; писать об этом пока рано. Скажу только, что мистическую свадьбу, о которой идет речь в «Эгейском празднике», предваряет танец лабиринта — «в кружащем движении вверх»[2]…