Улица Гоголя — одна из самых спокойных и интеллигентных улочек города (если можно так выразиться): в дореволюционное время на ней предпочитали селиться дворяне, преподаватели университета, а вот в советское время ее выбирали люди искусства — актеры, писатели, а также крупные чиновники. Улица имела свои истории и легенды, выгодно отличавшие ее от остальных мостовых и переулочков. Некоторые сказания были связаны с «буревестником революции» Максимом Горьким, который какое-то время работал в конце улицы садовником и дворником у генеральши Корнэ. Француженка, скверно разговаривающая по-русски, была женщиной грубой, сумасбродной, но умевшая ругаться прилюдно не хуже ломового извозчика, она наводила страх на всех соседей и домашних, а пребывая в крепком подпитии, заставляла молодого Пешкова выгонять из сада девушек-сирот, которых сама же и приютила.
Летом улица Гоголя выглядела цветущей и зеленой. Куда ни глянь — сплошная благодать! А зимой представала заснеженной и торжественно-безмолвной. На ней никогда и ничего не происходило драматического, жизнь на улице протекала размеренно, шла своим чередом без каких-либо аффектов и ажиотажа. И вот на тебе — убийство! И кого! Человека значительного, занимающего высокую должность в республиканском тресте «Росглавхлеб». Через его руки проходили продукты, предназначенные для всех регионов республики!
Когда группа майора Щелкунова прибыла на место преступления (группа состояла из четырех человек: это он сам, начальник отдела по борьбе с бандитизмом, судмедэксперт, эксперт-криминалист и следователь), первое, что они увидели, это перевернутый стол с вывинченными ножками, труп мужчины (примерно лет тридцати пяти) и участкового с постовым милиционером. За ними, не смея подойти поближе, стояли несколько любопытствующих — наверняка жильцы из соседних квартир.
— Ни к чему не прикасались? — спросил Щелкунов.
— Как можно, товарищ майор, ведь не первый год в милиции, — едва не обиделся на Виталия Викторовича пожилой участковый уполномоченный. — Как приехали, так следим за всем и никого сюда не пускаем…
— Это правильно, — доброжелательно сказал милиционерам Виталий Викторович. — А то знаете, как оно нередко случается… Всем интересно, что произошло по соседству, хочется глянуть… Затопчут все следы на месте преступления, пальцами все залапают, а потом ищи-свищи улики и доказательства… Кто обнаружил труп? — неожиданно перевел разговор в деловое русло майор Щелкунов.
— Первым я увидел, — высунулся из-за спины постового милиционера горбоносый рослый мужчина в полосатой пижаме, похожей на робу каторжанина (не хватало только шапочки). Вряд ли он полагал, что в этом наряде выглядит комично. — Иду я, значит…
— Погодите, погодите, — остановил речь мужчины в пижаме Виталий Викторович. — Давайте начнем сначала. Представьтесь, пожалуйста. Как ваша фамилия, имя и отчество? И кем вы приходитесь покойному Казаряну?
— Да, конечно… Зовут меня Огольцов Вениамин Демьянович, — энергично отрапортовал мужчина в полосатой пижаме. — Товарищу Казаряну я прихожусь соседом. Моя квартира по левую руку от него.
— Слушаю вас, Вениамин Демьянович, — промолвил майор Щелкунов и достал памятную (записную) книжку. — Итак… — выжидающе посмотрел на горбоносого мужчину в полосатой пижаме Виталий Викторович.
— Итак, я поднимаюсь на второй этаж нашего дома — как я уже сказал, моя квартира находится слева от квартиры Казарянов — и вижу, что соседская дверь приоткрыта, — начал давать показания свидетель Огольцов. — Незаперта то есть. Мне это показалось очень странным. Обычно хозяева всегда дверь закрывали. Хоть район и благополучный, но знаете, как оно бывает…
— Знаю, — сдержанно подтвердил Щелкунов, — продолжайте.
— Я подхожу и громко так в пространство между косяком и дверью говорю: Марине Арсеновна, мол, у вас дверь незаперта! И что слышу в ответ? Полнейшее молчание! Я еще раз, уже погромче: «Марине Арсеновна, у вас дверь открыта!» По-прежнему мне никто не отвечает…
— А почему вы звали Марине Арсеновну? — задал вполне резонный вопрос майор Щелкунов. — А, скажем, не Фрунзика Рубеновича? Ведь все-таки он хозяин квартиры, а потом, и мужчина.
— Так он в это время всегда на работе, — последовал ответ, который начальнику отдела по борьбе с бандитизмом показался почему-то не заслуживающим доверия.
— А супруга что, не работает?
— Она домохозяйка, — прозвучал ответ.
— Ясно… А где она сейчас, вы не знаете?
— Нет.
— Понятно, — черкнул карандашом в записной книжке Виталий Викторович и добавил: — Продолжайте, пожалуйста. Значит, вы позвали супругу хозяина квартиры…
— Да… Никто, стало быть, не отвечает, — продолжил Вениамин Демьянович. — Я заволновался, думаю, не случилось ли чего. Приоткрываю дверь пошире и осторожно так вхожу в прихожую. Прохожу ее, и что я вижу в зале? А вижу я перевернутый стол с оторванными ножками, комод с раскрытыми ящиками, будто в них кто-то копался, и… — свидетель как-то странно округлил глаза, добавил: — Фрунзика Рубеновича. Он лежит на спине и удивленно так смотрит в потолок. И под ним растекается лужица крови… — Огольцов перевел дух и продолжил: — Я осторожно подошел к… Казаряну. А он мертвый уже. Вот так оно все было. Горестно осознавать случившееся… Еще вчера мы с ним на лестнице встретились, о каких-то пустяках переговорили, думали, что вся жизнь впереди, а оно вот как сложилось, — вскинул на Виталия Викторовича взгляд сосед-свидетель, заканчивая свое повествование. — «Скорую помощь» я вызывать не стал, посчитал, что незачем… И сразу позвонил в милицию. У меня ведь в квартире телефон…
— Все? — поинтересовался майор Щелкунов. — Ничего не упустили?
— Вроде бы все, — не сразу и как-то нерешительно промолвил Вениамин Демьянович.
— Тогда… — Виталий Викторович огляделся и, заприметив следователя Зинаиду Кац, кивнул в ее сторону: — Вон к товарищу лейтенанту подойдите. Она запишет ваши показания…
Мужчина в пижаме, соглашаясь, кивнул, но остался стоять на месте, переминаясь с ноги на ногу. Майор Щелкунов немного удивленно посмотрел на него и поинтересовался:
— Вы еще что-то хотели сказать?
— Даже не знаю, как и начать-то, — нерешительно промолвил Вениамин Демьянович, глядя в пол.
— Да уж как-нибудь скажите, — поторопил его Виталий Викторович.
Какое-то время Огольцов еще размышлял, а потом произнес, ни к кому не обращаясь:
— Вот ведь, не хотел же говорить. И в то же время нельзя не сказать.
— Говорите, я слушаю вас, — спокойно, но одновременно очень настойчиво потребовал майор Щелкунов.
— Теперь уж придется, да, — поднял наконец голову горбоносый мужчина в полосатой пижаме, замер и посмотрел майору милиции прямо в глаза: — Видел я его…
— Кого? — поднял брови Виталий Викторович.
— Фрунзика Казаряна, — твердо ответил Вениамин Демьянович, и взгляд его сделался каким-то блуждающим.
— Ну, коли вы соседи, то, конечно, видели, — согласился майор Щелкунов. — Я полагаю, и не раз.
— Это смотря когда видеть, — с загадочной интонацией произнес Вениамин Демьянович и прищурился.
— Что вы хотите этим сказать? — насторожился Виталий Викторович.
— А то, что Фрунзика Казаряна я видел тогда, когда шел домой, — последовал четкий ответ.
— И что с того, — сразу не понял, о чем идет речь, майор Щелкунов.
— Да то, что, когда я шел домой, его увидел… А через пару минут я уже обнаружил труп Фрунзика Рубеновича у него в квартире.
— Вы хотите сказать, что Казарян попался вам навстречу? — удивившись, переспросил Виталий Викторович.
— Именно это я и хочу сказать.
— И как же это может быть?
— А вот не знаю!
— Может, вы его с кем-то спутали или это был человек, очень похожий на Казаряна?
Огорошить или чем-то сильно удивить Виталия Щелкунова было проблематично. Повидал он всякого, порой труднообъяснимого или вообще не поддающегося разумной логике; курьезных случаев тоже было немало. Еще в бытность капитаном и старшим оперуполномоченным отделения милиции городского поселка имени Серго Орджоникидзе к нему в кабинет однажды заявился странный мужчина лет под шестьдесят и начал рьяно утверждать, что он его отец. Дескать, давным-давно он разошелся с его матерью, уехал из города, а вот теперь вернулся и разыскал его, своего сына. Даже тогда, услышав подобное, Виталий Викторович не пришел в замешательство, да и повода для растерянности не имелось (позже выяснилось, что этот мужчина был не в своем уме — причиной тому перенесенная тяжелая контузия, и Щелкунов являлся не первым, какового этот покалеченный дядька признавал своим сыном). Однако после последних слов свидетеля Огольцова Виталий Викторович оторопел. Первое, что пришло в голову: «А все ли в порядке с головой у этого Вениамина Демьяновича? Не заговаривается ли он, как тот дядька, что несколько лет назад объявил себя моим отцом?»
Майор Щелкунов внимательно посмотрел на горбоносого соседа-свидетеля в полосатой пижаме. Тот выглядел вполне вменяемым, хотя его блуждающий взгляд заставлял несколько насторожиться. Однажды Виталий Викторович уже наблюдал подобный взгляд у одного фигуранта, которого нужно было то ли расстрелять без суда и следствия за то, что он сотворил, то ли положить в психбольницу и добросовестно пичкать его необходимыми медикаментами до полного излечения. Уже немало времени минуло, пора бы залатать душу, а из памяти тот трагический случай никак не выветривается…
Дело было из ряда вон выходящее. Двадцать второго декабря 1947 года где-то в половине второго ночи пенсионер Феклушин, проживающий в частном секторе Ягодной слободы, услышал крики о помощи, доносившиеся с территории соседнего дома. Обеспокоенный Феклушин вышел из дома и увидел возле соседской воротной калитки человека в крови. По всей видимости, он был серьезно ранен. Приблизившись к потерпевшему, пенсионер Феклушин узнал в нем своего соседа Федора Богданова. Тот сообщил, что на него напали двое бандитов, от которых он сумел отбиться. Когда подошли еще несколько соседей, пострадавшего подняли и отнесли в дом. Чтобы не будить детей — именно так попросил Богданов, — его уложили на лавку в сенях.
Детей у Федора Богданова было четверо. Все дочери, самой старшей из которых было двенадцать лет. На ней — жена Федора умерла за пару месяцев до войны от туберкулеза — держалось практически все хозяйство. Остальным трем дочерям было десять, восемь и семь годков. И все военные годы Богданов как мог тянул четверых детей в одиночестве. Как эта семья выжила — заслуга отца. Случалось, что лепешки из лебеды с малой долей мерзлого картофеля считались едва ли не праздником для детей и их отца. Потому как на иждивенческие продовольственные карточки с нормой хлеба четыреста граммов в день, да еще с частыми перебоями поставок в город хлеба — чем оправдывались руководители пунктов выдачи продуктов, когда отоваривание карточек срывалось, — как-то не разгуляешься. А послевоенный сорок шестой год выдался настолько голодным, что младшенькая сестренка едва не померла. Спасли моллюски. В натуральном смысле этого слова: дочери Федора ходили на берега Волги и Казанки и собирали двустворчатых моллюсков, которые потом варились в кипятке. Вкусно не было — мускул всего-то один, крошечный, остальное — складка стенки тела да жабры, но то, что получалось, было каким-то подобием еды, не позволявшим умереть с голода.
Когда Богданова уложили на лавку, одна из соседок решила проведать спящих детей. Вышла из комнаты заикающаяся и белее мела. «Там… там…» — повторяла она дрожащими губами, не в силах что-либо добавить… Как оказалось, все дети были жестоко убиты…
Немедленно отправили за участковым. Тот вскоре пришел, задал свидетелям несколько вопросов, каковые следует задавать в подобных случаях, а потом зашел к детям. Когда он вышел — его буквально всего трясло: все девочки были сильно изранены и избиты, у всех были проломлены черепа, а также имелись многочисленные ножевые ранения. Так не мог поступить человек — только лютый зверь. Кое-как участковому уполномоченному удалось допросить Федора Богданова. Тот поведал, что пришел домой поздно ночью, поскольку засиделся у друга. Когда он открыл калитку, то на него кто-то напал и нанес три ножевых ранения. Федор все же стал сопротивляться, но кто-то второй, которого он не сумел разглядеть, ударил его сзади по голове, отчего Богданов потерял сознание. Когда очнулся, позвал на помощь. Так его и нашли соседи…
Когда дело попало в руки майора Щелкунова, он, разумеется, начал с допроса Федора Богданова, главного свидетеля. К этому времени тот сумел прийти в чувство, раны его оказались неопасными, хотя, по словам врачей, он потерял значительное количество крови, и не позови он на помощь и не услышь его старик Феклушин, все могло бы кончиться еще более трагически. Богданов повторил показания, что дал участковому уполномоченному в ночь покушения на него и детей двумя неизвестными. Когда Виталий Викторович заговорил о детях, Богданов едва сдерживался, чтобы не завыть белугой, и был явно на грани потери сознания. Все вроде бы сходилось. Отца, лишившегося малолетних дочерей, было безумно жаль. Но что-то неясное, основанное на интуиции, а отнюдь не на уликах, вызывало у майора Щелкунова серьезные сомнения.
Почему нападение было совершено именно на дом Богданова? Что там имелось ценного? Ведь всей слободе было известно, что Богдановы даже концы с концами не всегда сводят?
Почему никто из жителей слободы не заприметил чужаков? Ведь Ягодная слобода без малого настоящая деревня, а в деревне за версту видно пришлых.
А еще настораживали глаза Федора Богданова: взгляд у него отяжелевший, отсутствующий и одновременно какой-то блуждающий, неспособный даже на пару мгновений сосредоточиться на каком-нибудь предмете. И чем больше Виталий Щелкунов занимался этим страшным преступлением, тем больше возникало неясностей. К примеру, судебно-медицинские эксперты установили, что ножевые ранения девочкам были нанесены уже после их смерти, когда трупы уже начали коченеть.
Зачем это было сделано? С какой целью?
Вскоре отыскался нож, которым наносились посмертные раны девочкам, а еще именно им трижды был ранен Федор Богданов. Только вот почему с его рукоятки были стерты отпечатки пальцев? Преступникам легко было просто положить нож в карман, где он до этого и лежал, а не бросать его близ дома, чтобы его потом отыскали. Получается, что стерли отпечатки не злоумышленники. Тогда невольно возникает следующий вопрос: «Кто именно?» Сделать это мог только единственный человек… Сам Богданов!
В сделанные выводы трудно было поверить. Как же это так?! Ну просто не может такого быть! Все годы войны и два трудных последующих Федор, как и подобает любящему отцу, тащил как мог детей на себе. Почти в буквальном смысле этого слова. Все делал для них, работал и жил на износ, от себя отрывал последний кусок, только чтобы спасти девочек от голодной смерти! А тут такое… Вдруг взял и убил? И инсценировал нападение на детей и на себя с ножом?
Что случилось? Кончились силы? Надорвался? Или, что самое вероятное, тронулся рассудком?
Такое вполне могло произойти — война до сих пор продолжает убивать тех, кому посчастливилось в ней уцелеть. Как будто бы мстит им! Неужели это тот самый случай?
Нанесение ножевых ранений дочерям, уже мертвым, в таком случае вполне объяснимо: в припадке умопомрачения Богданов убил детей, а потом пришел в себя, понял, что совершил ужасное, конечно, испугался. После чего пошел к приятелю в надежде обеспечить себе алиби, а дальше инсценировал нападение на детей и себя, нанеся раны ножом уже мертвым детям и потом себе.
Возникла необходимость получить больше информации о самом Федоре Богданове: что он за человек, чем дышал, как жил с женой, как относился к детям и прочие сведения, которые пролили бы свет на саму его личность. В кратчайшее время нужные сведения добыли лейтенант Зинаида Кац и старший оперуполномоченный капитан Валентин Рожнов. Оказалось, что Федор Богданов, случалось, жену побивал, причем сильно. Об этом поведали соседи, которые слышали из дома Богдановых крики женщины и видели на теле жены Федора синяки. И в том, что она так скоро сошла в могилу, есть и его немалая заслуга. Через месяц после смерти жены он сошелся с женщиной, с которой хотел проживать дальше, но получил от нее категорический отказ. Мол, слишком большое у тебя приданое. Так ответила она, имея в виду его четырех дочерей. Словом, майор Щелкунов перед новым допросом Федора Богданова учел все, что о нем узнал, и все неясности в этом деле решил использовать и непременно о них допрашиваемого расспросить. Однако все же этого было маловато, чтобы припереть преступника к стенке. И тогда Виталий Викторович, уверенный, что Федор Богданов и есть убийца своих дочерей, решил пойти на хитрость. На допросе он заявил, что на найденном орудии преступления — ноже — сохранился один-единственный отпечаток пальца. И что когда у него, Федора Богданова, снимут отпечатки пальцев и сравнят их с найденным на ноже, то отпечатки непременно совпадут. И он, майор полиции Виталий Щелкунов, в этом абсолютно уверен.
Какое-то время Федор Богданов мрачно молчал. На его поседевшем виске мелко билась тонкая синяя жилка. Потом, глядя мимо майора Щелкунова, он дал признательные показания. «Да, это я убил дочек… Подумал о бабе, которая мне отказала из-за детей, ну и… само как-то получилось. Мало что от этого помню, все было как в тумане. Затмение на меня какое-то нашло. А потом, когда помутнение пропало, то я увидел, что натворил. И стал, как мог, заметать следы…»
Признавался он как-то отрывисто, словно отдавал команды. На его виске продолжала биться синяя жилка, а взгляд по-прежнему блуждал. Кажется, Богданов был не в себе…
— Не верите… — без малейшего намека на вопросительную интонацию произнес Вениамин Демьянович. — Я так и подумал! Психически ненормальным меня считаете, да? Мол, тронулся умом Вениамин Демьянович, чего его тут слушать? Ведь так? — Взгляд свидетеля Огольцова перестал блуждать. — Поэтому и не хотел говорить вам про Казаряна…
— Ну, психически больным вас никто не считает, — вполне искренне сказал Виталий Викторович, тщетно пытаясь поймать его блуждающий взгляд. — Но, согласитесь со мной, то, что вы рассказали про Казаряна, как-то плохо вяжется с реальными событиями и фактами… Не могли бы вы еще раз и более обстоятельно рассказать о своей случайной уличной встрече с потерпевшим Фрунзиком Казаряном, — попросил майор Щелкунов, полагая, что мужчина в полосатой пижаме одумается и даст совсем иные показания, более правдивые, в которых он не станет упоминать убитого Казаряна, обнаруженного на полу в его же квартире. Тогда все встанет на свои места: пропадут неясности, исчезнут загадки, столь сильно мешающие действенной оперативно-разыскной работе.
— Могу, отчего же… Мне это несложно, несмотря на всю парадоксальность ситуации, — промолвил Вениамин Демьянович и, набрав в легкие воздуха, начал говорить: — Сегодня, около двух часов дня, а может, в самом начале третьего, прикупив в гастрономе на Карла Маркса хлеба и колбасы, я возвращался домой. Когда до моего подъезда осталось шагов семь-восемь, гляжу, из подъезда выходит Казарян и направляется мне навстречу. Я ему громко: «Здравствуйте, Фрунзик Рубенович». Он сдержанно кивает и проходит мимо меня как-то бочком, но я все же успеваю его рассмотреть. Вне всякого сомнения, мне повстречался не кто иной, как мой сосед по лестничной площадке Казарян Фрунзик Рубенович. Я захожу в подъезд, поднимаюсь на второй этаж и вижу, что входная дверь в квартиру Казарянов приоткрыта. Я зову хозяйку — только она в это время может находиться дома, — никто не откликается. Я решаю зайти в квартиру, прохожу прихожую — никого. Захожу в зал и вижу опрокинутый стол, комод с выдвинутыми ящиками и… Казаряна. Он лежит в луже крови. Мертвый…
— И вы идете в свою квартиру и оттуда вызываете милицию… — в некоторой задумчивости продолжил майор Щелкунов.
— Совершенно верно, так оно и было…
Начальник отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД помолчал. Вспомнился участливый взгляд подполковника Фризина, когда он поручал ему «дело с какой-то подоплекой». Вот она, эта скрытая причина! Как будто он отправлял Виталия Викторовича в дорогу, грозящую одними неприятностями, а возможно, и чем-то похуже. Теперь стало ясно, что Абрам Борисович имел в виду, когда говорил: «Ты сумеешь нам прояснить, что там происходило в действительности».
— Вы все же подойдите к нашему следователю, — оправился от оцепенения майор Щелкунов. — Я уже указывал вам на нее. Расскажете ей все подробно, что рассказали мне. И она запишет ваши показания…
Когда горбоносый сосед-свидетель в полосатой пижаме направился к лейтенанту Кац, Виталий Викторович подошел к подозвавшему его эксперту-криминалисту.
— Вот взгляните, — поднес тот к лицу майора Щелкунова золотую сережку с голубым камушком, кажется сапфиром. — В ножке стола нашли. Зацепилась, наверное.
Виталий Викторович бережно взял украшение и внимательно осмотрел сережку. Отверстие с резьбой у ножки стола было довольно большое и глубокое. Явно глубже, чем деревянные винтовые штыри, торчащие из рамы стола. В такое отверстие запросто можно поместить две горсти колец, сережек и прочей дорогой ювелирной продукции. Остальные ножки имели такие же отверстия. И в них тоже можно было запрятать немало дорогих ювелирных украшений. Выходило, что стол в зале был своеобразным тайником (который стоял на самом видном месте, сразу и не подумаешь, что в него можно что-то уложить), куда гражданин Казарян припрятал золотые изделия с драгоценными камушками, добытые явно нечестным трудом. Иначе зачем бы их столь мудрено и так грамотно прятать? Впрочем, его хлебная должность начальника отдела снабжения республиканского треста «Росглавхлеб» позволяла неплохо наживаться на распределении продуктов, тем более во времена карточной системы, которую и отменили-то всего год назад. Только вот откуда налетчик узнал про этот тайник? И как быть с показаниями соседа-свидетеля Огольцова, который видел вышедшего из подъезда Фрунзика Рубеновича Казаряна в то время, когда тот с простреленным сердцем уже лежал в своей квартире?