Производство мебели или архитектура никогда не подвергались той систематической критике, которая слышится в адрес одежды и внешнего облика. Уже многие столетия чиновники, философы, моралисты, политики и университетские преподаватели клеймят перемены: тщеславие, распущенность, надувательство, ничтожность, путаницу в социальном статусе или смешение жанров.
Потребительская мода также подвергается критике. Расточительные люди освобождаются от неношеных, но вышедших из моды вещей. Одежда, доступная все большему числу людей, превращается в мишень, а порицаний становится все больше [13]. Между тем чрезмерное увлечение ювелирными украшениями было предметом едкой критики в древних Афинах. Более того, гардероб принимает активное участие в определении идентичности. Феминистские группировки настойчиво нападают на каблуки, на которые отчасти возлагается ответственность за более низкий, по сравнению с мужчинами, социальный статус женщин.
На протяжении XIX столетия в рамках все большей открытости потребления модная одежда становится синонимом расточительства, ассоциирующегося с новыми формами потребления. Американский экономист и социолог Торстейн Веблен приводит этот факт в своих работах в качестве главного аргумента, все еще часто повторяемого в наши дни [14]. Развивающаяся буржуазия кичится своим богатством посредством показного потребления, пустых трат и эксклюзивных форм досуга. Одежда служит идеальной иллюстрацией выражения этой культуры и означает демонстрацию своего социального статуса. То есть расточительство приводит к ненависти и отвращению.
Веблен намекает и на то, что новая мода принимается, чтобы избавиться от предыдущей, нелепой, до тех пор, пока последняя также не превратится в нелепую. Женская одежда воплощает в себе эту динамику в большей мере, чем мужская, так как единственная роль хозяйки буржуазного дома заключается в том, чтобы продемонстрировать платежеспособность ее мужа. Викторианское платье становится индикатором досуга: оно – с его тяжелыми юбками, корсетами и кринолинами – не дает возможности работать. Мода отдаляет от производственной системы, становящейся уделом рабочих. Веблен порицает все эти характерные черты модного гардероба не только потому, что они низводят женщину до уровня личной собственности мужчины, но также и потому, что мода по сути своей иррациональна и бесполезна. Он выступает за рациональный и утилитарный наряд. Многие авторы упоминают о необходимости реформировать одежду[15].
Итак, различные более или менее прогрессивные движения ставят перед собой цель трансформировать отношение к одежде. Причины могут носить социальный, политический, медицинский, моральный или художественный характер[16]. Для реформистов проблему представляют корсеты и широкие юбки, так как они ограничивают подвижность женщин. Медики и консерваторы в своих выступлениях также критикуют корсет, обвиняемый в основном в том, что он ограничивает способность к продолжению рода. Другие считают его инструментом физического угнетения и сексуальной объективации[17] либо же приспособлением, стоящим на службе у сексуальной власти женщины[18]. Да и мужчину в его тесном воротничке, жилете и облегающем пиджаке тоже критикуют. [Британский психолог] Флюгель считает такой костюм иррациональным, так как он трансформирует тело, придавая ему «неестественную» форму, и потому что он следует безумному ритму моды[19].
Критика разного рода, известная задолго до XIX века, находит своих сторонников и сегодня. Недавно одни интеллектуалы назвали одежду отвратительным и иррациональным объектом. Французский социолог и философ Бодрийяр обвиняет систему моды, так как красота не может быть связана с циклами, с сезонами или с тенденциями. Если бы красота являлась частью гардероба, она точно положила бы конец моде. А последняя, по причине своей эксцентричности, бесполезности и смехотворности, представляет собой отрицание красоты [20]. Впрочем, Бодрийяр полагает, что в сфере моды красота – вещь «неприемлемая», так как она покончила бы с переменчивостью, что является не чем иным, как «радикальным отрицанием» красоты.
Веблену и Бодрийяру оппонирует американский социобиолог и писатель Уилсон, упрекая их в непонимании удовольствия. Их речи базируются на субъективных установках: полезность, ничтожность, расточительство. При этом Уилсон настаивает: «Отрасль моды вполне рациональна»[21]. Более того, оба интеллектуала задаются вопросом, в чем причина перемены моды, и утверждают, что речь идет о поиске красоты. Это размышление о причинах, если не учитывать фактора красоты, сводит их доказательства на нет. Уилсон считает своих оппонентов слишком большими детерминистами, неспособными уловить амбивалентность и противоречивость моды, не говоря уже об удовольствии, которое она доставляет [22].
Добавим, что статусность гардероба волнует тех, кто о ней говорит. Анализ неизбежно приобретает интимный, сексуальный и моральный характер. Он напоминает о собственном физическом состоянии, прилипает к коже и телу. Действительно, равнодушие интеллектуалов к овладению историей моды тормозит исследования по этой тематике и, следовательно, осмысление вездесущей отрасли. Большинство фирм всегда полагают, что женщина более склонна к покупкам, в частности навязанным, к украшению дома и что ее проще одурачить рекламными обещаниями.
Таким образом, ее легче обвинить с точки зрения морали. Такие выражения, как «жертва моды» или «Панургово стадо», низший статус, до которого низведена одежда, соответствуют критическим замечаниям в адрес женщин или дизайнеров, то есть тех, кто претенциозен и чувствителен.