Сколько человек стояло за забором, мне было всё равно. Сотня или больше. Я видел их, столпившимися и внимательно разглядывающих нас сквозь щели, но сосчитать количество было невозможно. Я и выстрелил в эту гущу.

Часть забора шириной около четырёх метров снесло полностью. Ветки, из которых была сделана ограда, давно высохли и потому вспыхнули, как спички, разрастаясь пламенем в обе стороны.

Теперь орали не только те, что остались живы из последней сотни, но и десятки дикарей, которые стояли за забором. Некоторые выбегали наружу, охваченные пламенем, кто-то просто побежал в джунгли, но основная масса, те, кого не накрыло взрывом, наконец-то приняли положение, о котором рассказывал Колумб: легли на землю и прикрыли головы руками.

О сопротивлении никто и не помышлял, поэтому я приказал девушкам оставаться на месте, хотя они и так во все глаза пялились на произошедшее. Дженни, всё-таки, это уже видела однажды, а вот у Чики даже волосы стали дыбом.

Пришлось их обоих потрясти, чтобы пришли в себя.

— Дженни, оружие к бою. Не стой истуканом.

Я перевёл Чике, и она стала хаотично копировать движения вслед за Дженни. Пожалел, что не взял с собой Дэйо, у которой подобных бзиков никогда не было.

Пока тормошил девчонок, из-за ограды, перепрыгивая через горевшие брёвна, в нашу сторону помчался старикашка, чем-то напомнивший Опиеми. Он остановился шагов за двадцать, шлёпнулся на колени и на четвереньках, всё время что-то бормоча, приблизился к нам.

Явился переговорщик, и нужно было столько ломаться?

Я заговорил с ним на языке батутси, но старик лишь на мгновение замер, прислушиваясь к моему голосу, и снова упёрся головой в землю, продолжая что-то быстро бормотать.

— Дженни, — сказал я, — давай все свои языки. Может, хоть один он знает. Жестами мы не договоримся.

Сколько бы языков ни знала чернокожая милашка, но дедок не отреагировал ни на один. Вслушивался, хмурил брови, но всё заканчивалось одинаково.

— Чика, — сказал я, — поговори с ним, может, он твой язык поймёт.

Старик снова замер, прислушиваясь, и внезапно, не поднимаясь с колен, развернулся на месте, отполз на двадцать метров, после чего вскочил и, снова перепрыгивая через пламя, которое распространялось всё сильнее, исчез за деревьями. А напоследок что-то громко прокричал.

Несколько человек тут же вскочили и тоже исчезли, правда, ненадолго. Явились они с кожаными мешками и принялись из них лить воду на огонь.

Дженни откашлялась.

— Что теперь? — спросила она. — Как ты с ними изъясняться собираешься?

— Думаю, — ответил я.

Я как-то читал книгу о жестах североамериканских индейцев. Они не только руками махали, а словно актёры в театре пытались изображать без слов. Если хотел объяснить, как человек лез на дерево, он сам лез на дерево. Хотел рассказать, как следил за врагом, ложился в траву и ползал в ней.

И что делать? Показать на ком-нибудь, как зарезали девчонок, а потом встать на четвереньки и начать мычать? Возможно, в этом случае они бы и догадались, что я имею в виду, вот только у меня не было никакого желания устраивать клоунаду.

Поработать артистом и не пришлось. Едва добровольные пожарные затушили огонь в проходе, старикашка вернулся и не один, а с Мираной. Ради этой девочки я и устроил путешествие, мама которой лежала на берегу с дырой в спине.

— Ну вот, — сказал я, — и стоило им столько упираться? Сразу бы вернули девочку, и сотня воинов осталась бы живой.

— А как они догадались? — заинтересовалась Дженни.

— Ну, не тупые ведь совсем. Сообразили, что пришло возмездие.

Мирана, узнав Дженни, бросилась к ней и обхватила за ноги своими худыми ручками.

Старикашка, а я бы дал ему лет шестьдесят, был на диво весьма проворным. Снова брякнулся на коленки и по-собачьи приблизился к нам, после чего выдал несколько фраз на своём языке.

О том, что он зря это делает, я подумать не успел.

Мирана подняла голову и, глядя Дженни в глаза, сказала на языке батутси:

— Великий вождь Коруда просит великого воина не убивать никого. Они не знали, что перед ними принц.

Неожиданно. И не важно, что девочка обратилась к Дженни, которая ничего не поняла. Я-то услышал, и Чика, разумеется.

— Что она говорит? — спросила Дженни, оглянувшись на меня.

Я перевёл.

— И откуда Мирана знает язык этого племени? — поинтересовалась Дженни.

— Хороший вопрос, — ответил я. — Сейчас разберёмся, раз уж у нас переводчик нарисовался. Толмач, конечно, так себе, но раз язык знает, попробуем поговорить. Тем более сам вождь племени перед нами на коленках прощение вымаливает. Мог бы сразу, придурок, выйти и поговорить, и не пришлось бы сейчас унижаться.

— Мирана, — спросил я, — откуда ты знаешь язык этого племени?

— Великий вождь Корудо — мой отец, — ответила девочка. Она отпустила Дженни и подошла ко мне. — Великий принц Алекс не убьёт моего отца?

Пока я приходил в себя от такого открытия, заговорила Чика.

— Я всё знаю. Принц Алекс хочет услышать?

Хочу ли я услышать? Конечно, я хочу услышать, что за парагвайский сериал разыгрался. И зачем нужно было убивать моих девчонок?

Но, собственно, история была такой.

Давным-давно папочка Рамлы решил обзавестись дополнительными жёнами, а тут как раз Свази предложил обменять дочурку. Сказано — сделано.

Но Свази не стал оставлять себе Рамлу, а перепродал её за трёх женщин другому племени, а потом ещё раз. Рамлу взял себе вождь, но после того как она родила ему дочь, он перевёл её в чернорабочие и лишил секса. Года полтора назад Рамла, захватив дочь, сбежала из племени и вернулась на Зелёную воду. Отец её к тому времени отправился на остров мёртвых, и она зажила спокойной жизнью.

Это Чика знала со слов Рамлы, но какого чёрта женщина не осталась на Зелёной воде, а попёрла с нами, рискуя встретиться с бывшим муженьком, который, разумеется, горел праведным гневом? Хоть бы предупредила, дура, что где-то в этих местах родственники проживают, которые спят и видят, как её четвертовать, а дочку вождя вернуть в племя.

Увы, где томилась Рамла все эти годы, Чика не знала и даже не предполагала, что мы мимо них проплывать будем. А сынок вождя сразу узнал изменщицу, когда с частью племени ловили рыбу на реке. Стечение обстоятельств.

За это Рамла должна была понести заслуженное наказание, а дочка вождя вернуться домой. Ну а то, что ещё двух девочек шлёпнули, случайно получилось. Не оставлять же было живых свидетелей, которые могли поднять тревогу.

А мне теперь и мстить некому было. Оказывается, первое нападение на меня сынок и устроил вместе с теми, кто был с ним на берегу. Все они и полегли в первой схватке, а по иронии судьбы именно ему я горло перерезал.

А сотня, что повторно выскочила, за сына вождя желала отомстить. Когда и эта атака захлебнулась, а потом взрывом раскидало толпу, кинулся вождь выяснять у Мираны, кто я такой. Всё, картина маслом.

Сразу не пришло в голову выяснить у дочурки, кто к ним в гости явился, и не устраивать погром.

А мне то теперь что делать было? Нападавшие наказаны, Мирана вернулась домой и продолжать с ними путешествие не хотела. Здесь, как никак, у неё родственники близкие были, а с нами в неизвестность зачем?

Отобранное оружие нам вернули, и коров хотели отдать, но я, прогулявшись по территории, обнаружил стадо коз и сделал выгодный обмен. Ну и маслом, разумеется, разжился. Переночевали мы в племени, а утром, в сопровождении двух десятков носильщиков, отправились обратно.

Носильщиков я взял не только для того чтобы масло доставить. Заставил их на высоком холме выкопать три могилы. Сам бы расстарался, но земля была каменистая, и аборигены буквально руками выгребали землю. У меня бы неделя, не меньше, ушла, а парни, меняя друг друга, управились за один день.

За исключением трёх девушек из боевого охранения, вся наша команда собралась на холме проститься с погибшими. И неожиданно Чика, встав у изголовья могил, высказала речь. Она иногда добавляла слова из своего языка, но я более-менее понял и здесь привожу её полностью, хотя некоторые слова домыслил за неё:

«Я только сегодня узнала, что Великий Вока всё ещё хотел выбрать ангела и взял его из нашей общины. Они, с огромным желанием жить душой, внезапно ушли от нас и потеряли дар речи в нескольких шагах от своего дома. Нет никаких утешительных посланий, которые могли бы хотя бы облегчить такую сильную боль. Или, по крайней мере, я их не знаю. Они остановились у ворот взрослой жизни, у ворот переживаний, перед выбором собственного будущего. Они теперь освещают небо своим светом, подобно звёздам, которые мы созерцаем в прекрасных серенадах».

Серенады я добавил, потому как мне это слово показалось более уместным.

А так, в принципе, она всё правильно сказала, и если бы среди нас был священник, вряд ли ему удалось бы высказаться лучше. Разве что в конце речи он бы добавил: «Аминь».