Нас встречали элитные доктора. Суровые мужчины и женщины в медицинских халатах выскочили к вертолётной площадке. Их руки на бегу начали светиться живицей. Они налетели на нашу потрёпанную группу, стаей белоснежных голубей.

Каталка с Густомыслом умчалась вглубь больничных коридоров. С него прямо на ходу санитары с помощью мелких резаков спиливали пробитые остатки брони.

Толстяк хрипел, его губы приобрели синюшный оттенок, а из-под срезаемых пластин валил пар. Врачи безжалостно отсекли нас от нашего друга. Двери операционного блока захлопнулись со стуком, заглушили суету и возгласы команд.

Нас же моментально взяли в оборот и отправили на принудительный осмотр. И это был, скажу я вам, тот ещё квест.

Каждого из нас осматривали, щупали, тискали, брали десятки анализов. В меня тыкали щупами, сканировали артефактами, похожими на помесь металлоискателя и шаманского бубна. Брали кровь такими толстыми иглами, что ими впору слону уколы в задницу делать. Целители так активно гоняли по моим меридианам свой синеватый свет, что даже в затылке начинало покалывать.

Признаюсь честно: я слегка напрягся. Ещё бы! В моей крови сейчас плескался такой коктейль, что нормальный химик мог бы поседеть: остатки «золотого зелья», генетический мусор Голиафа… Если это сейчас всё всплывёт, то меня могут запросто пустить на опыты!

Я лежал на кушетке с невозмутимой рожей и старался дышать ровно, гонять живицу так, чтобы не отсвечивать. Ну а что? Мне же надо прикинуться ветошью! Мысленно загонял основу живицы как можно глубже, чтобы эти мозгоправы в белых халатах не прочитали чего лишнего.

Но, как ни странно, пронесло. То ли зелье уже полностью ассимилировалось, то ли за время полёта распалось на безопасные ферменты, то ли аппаратура искала совершенно другие маркеры.

В процессе проверки я узнал, что мы оказались чертовски везучими людьми. И это везение выражалось не в том, что мы выжили в замесе, а в том, что Хладовеи не смогли нас ранить!

Да даже коснуться не успели! Ну, кроме Густомысла, конечно…

Это, как пояснил мне один из хмурых диагностов, протирая очки, было весьма и весьма круто. Точнее, это было нашим единственным билетом в завтрашний день!

Чуть позже нас, облепленных датчиками и одетых в больничные пижамы, собрали в общей зоне отдыха. Вскоре там появился Вячеслав Сильвестрович Михотов. Одноглазый препод выглядел мрачнее тучи. Он опустил на стол планшет и обвел нас взглядом.

— Вы так выглядите, как будто хотите сказать что-то важное.

— Что-то важное? Хм… ну смотрите!

Михотов показал нам, что бывает после ранения Хладовея. Он вывел на голографический экран записи из закрытых архивов. Зрелище, прямо скажем, не для слабонервных.

На видео накачанный боец получил царапину от когтя такой твари, и на ускоренной съемке превращался в подобие ледяного монстра. Этот яд работал хлеще любого зомби-вируса. Кровь сочилась наружу из пор, а вены, артерии и капилляры заполнял синеватый дым. Кожа человека серела, покрывалась изморозью, глаза стекленели, превращались в бельма.

— Буквально за неделю человек, проходя через муки вымораживания нервной системы, становится бездушным утырком — марионеткой Опасных земель. Ходячим куском льда, жаждущим рвать плоть ещё живых товарищей, — проговорил Михотов. — Это для вас важно? Для нас это невероятно важно!

Посмотрев на это, Владислава, сидевшая на краю дивана, сжалась в комок. Её плечи затряслись. Девушка уткнулась лицом в ладони и снова зарыдала, представив, что за дрянь сейчас течет по венам её Густомысла, принявшего на себя целый залп ледяных шипов.

Её всхлипы действовали на нервы. Ненавижу, когда женщины плачут!

— Не надо лить слёзы! — вдруг рявкнул Михотов, хлопнув ладонью по столу так, что мы все вздрогнули. Его единственный глаз свирепо сверкнул. — Прекратить истерику, адепт Оболенская!

Влада вскинула голову, её очки съехали на кончик носа. Глаза покраснели и припухли.

— Но вы же сами только что показали… — дрожащим голосом начала она. — Густя… он же принял весь удар на себя… он…

— Он герой, адепт! — перебил её Михотов, но голос его неожиданно смягчился. Он вздохнул и подошел к девушке. — Я показал вам это, чтобы вы понимали, с ЧЕМ именно вы столкнулись и как близко прошли по краю. Но я также сказал, что вы — везунчики. Мы успели вовремя! Если бы эвакуация задержалась хоть на полчаса, процесс мог стать необратимым. Но сейчас его кровь чистят высшие целители. Выжигают скверну на клеточном уровне. Ничего страшного с вашим Густомыслом не случится! Вытащим мы вашего здоровяка.

Он похлопал Владу по плечу.

— В крайнем случае, у него будут мерзнуть ноги в лютые холода, — попытался пошутить старый вояка. — И только! Будете ему шерстяные носки на ночь вязать. Так что отставить сырость. Воины никогда не хоронят товарищей раньше времени!

— А… а когда я смогу его увидеть? — сглотнув, спросила Владислава, с надеждой глядя на преподавателя. По её щекам всё ещё катились слезинки.

— В самом скором времени! Как только реаниматологи дадут добро, — отрезал Михотов. — Но пока идет операция, вам всем нужно отдохнуть. Ваша нервная система тоже истощена, почти у всех живица на нуле. Можете поспать здесь, палаты в вашем распоряжении.

Я поднялся с кресла, чувствуя, как ноют мышцы.

— Вячеслав Сильвестрович, а что с нашим патрулированием? Что с Испытанием? — задал я вопрос, который волновал сейчас не меньше состояния Густи.

Если нам впаяют «незачёт» из-за прерванной миссии, то это будет катастрофой. Вся эта кровавая баня окажется напрасной.

В дверях появилась Мирослава Кузьминична. Наша железная леди выглядела уставшей, но спину она держала так же прямо, как и всегда.

— Все результаты будут известны на общем подведении итогов, — отрезала она, обводя нас суровым взглядом. — Идите по палатам. Пока что ждите. Оружие и доспехи отправлены на очищение и обеззараживание.

Я молча кивнул. Спорить с кураторами сейчас было бессмысленно. Развернулся и пошел к своим ребятам, мысленно оценивая обстановку. Отряд выглядел, мягко говоря, помятым.

Владислава так и сидела в углу, сжавшись в комочек. Рядом с ней находилась Мизуки. Японка, обычно отстраненная, сейчас обняла Владу за плечи, и неумело, но очень старательно пыталась утешить подругу. Она что-то тихо шептала ей на ухо, гладила по русым волосам.

А вот у Влады глаза были на мокром месте, веки припухли, и от постоянных слёз её взгляд стал напоминать зыркалки обдолбанного травокура. Жалкое зрелище, но девчонку можно было понять — на её глазах любимый человек превратился в подушечку для смертоносных иголок.

Чуть поодаль, меряя шагами коридор, Мишка Морозов беседовал по телефону с отцом. Он прикрывал трубку рукой, но его голос разносился по отделению. Он вводил Кирилла Матвеевича в курс дела относительно прерванного Испытания и того трындеца, что вылез из сугробов.

— Папа, да какой к чёрту протокол⁈ Какая комиссия⁈ — шипел Мишка в трубку. — Тут Высшие вылезли! Три Хладовея на нашем квадрате! Да, мы их положили. Да, Елисей вообще чудовище какое-то… Что? Густя в реанимации! С нами всё нормально.

Я остановился напротив Мизуки и поймал её взгляд. Сделал неуловимый знак: чуть приподнял бровь и кивнул в сторону выхода. Японка моментально меня поняла. Её глаза блеснули.

Она еще раз похлопала Владу по спине, что-то ободряюще прошептала, аккуратно высвободилась из объятий. Оболенская, шмыгнув носом, благодарно кивнула в ответ и откинулась на спинку дивана, закрыв глаза.

После этого Мизуки поднялась, поправила больничную пижаму, которая смотрелась на её точеной фигуре как мешок из-под картошки, и двинулась следом за мной.

Я вышел из в прохладный больничный коридор. Дошел до дверей и толкнул створку. Мы вышли на лестничную площадку.

Здесь царил полумрак и пахло застоявшимся табаком — видимо, местный персонал использовал эту клетку для тайных перекуров, несмотря на запреты. Серый бетон стен, голые ступени и тусклая лампочка над головой. Идеальное место для разговоров без лишних ушей.

Я перегнулся через перила. Глянул вверх, в колодец лестницы. Затем посмотрел вниз. На ступенях никого не было. Тишина. Всё-таки хорошо, когда в здании есть современные лифты, и люди ленятся спускаться по бетонным ступеням.

Я прислонился спиной к холодной стене, скрестил руки на груди и посмотрел на подошедшую девушку.

— Елисей-сан, ты цто-то хотел спросить? — с невинным видом поинтересовалась Мизуки, склонив голову набок.

— Нет, хотел предложить тебе сыграть в прятки, — буркнул я в ответ с легким сарказмом.

Не дав ей ответить, я шагнул вперед, сокращая дистанцию. Протянул руки, и мои пальцы мягко легли на её виски.

Мизуки инстинктивно вздрогнула, её мышцы напряглись, готовые к броску или блоку, но она заставила себя расслабиться. Она знала, что я не причиню вреда. Я заглянул ей прямо в глаза, всматриваясь в глубину радужки.

— Тогда я буду прятаться первой, а то вдруг мы про тебя забудем и улетим одни… — с легкой усмешкой ответила она, не отводя взгляда.

— Всё ещё шутишь? Ну что же, это хорошо. Если чувство юмора есть, то значит мозговые клетки не отмирают и работают исправно, — я усмехнулся, продолжая осмотр.

Мой внутренний ведарь перешел в режим диагноста. Я пустил микроскопическую, теплую струйку своей живицы через кончики пальцев в её энергетические каналы. Просто чтобы «пощупать» фон. Никакого сопротивления, никакой аномальной пульсации.

Никогда раньше не давал зелья другим людям, поэтому требовалось всё проверить!

— Глаза нормальные, зрачки только чуть увеличены. Что логично после такого адреналинового шторма, — сказал я, убирая руки и отступая на полшага. — Как твоё зрение? Нет мушек, слепых пятен, пелены?

— Все визу отлицно, Елисей-сан. Цетко и ясно, — ответила японка, потирая виски там, где только что были мои пальцы.

— Хорошо, а как двигательные функции? Тремор? Слабость в суставах? Онемение кончиков пальцев? Что-то есть?

Мизуки сжала и разжала кулаки, сделала плавный, почти танцевальный оборот на месте.

— Тозе хоросо. Я себя так хоросо никогда не цувствовала, — она пожала плечами. — Хоцется спать, но не более того. Мозет, это от вертолётной болтанки укацало? Или просто нервный откат после боя.

— Нет, Мизуки, — я покачал головой, и мое лицо стало серьезным. — Это не болтанка. Это побочное действие зелья. Расслабление центральной нервной системы. Ты же его сразу при появлении Хладовеев выпила?

Девушка кивнула, её лицо тоже стало сосредоточенным.

Мы с Мизуки продумали этот момент еще в Москве. Зная, что на Рубеже может случиться всё что угодно, и памятуя о моем собственном опыте с «золотым эликсиром», я пошел на риск. Я изготовил две порции этого варева. Мы запечатали их в пластиковые ампулы-контейнеры.

А что? Основные ингредиенты у меня были, часть получилось стырить у Морозова-старшего. Не зря же я к нему так часто захаживал в гости!

Всё наше испытание, все эти долгие дни в снегах, мы носили их, как специальные агенты носят ампулы с цианидом. Вшитые в воротник термобелья, которое было надето под доспехи. В нужный, критический момент, когда смерть лизнёт в нос, эту капсулу надо было раскусить. И тогда ведарское зелье, мгновенно вступало в химическую реакцию с кровью, вбрасывая в организм колоссальный заряд энергии.

И Мизуки не сплоховала. Сделала всё, как договаривались. Может, именно поэтому я выбрал её для носителя запасной ампулы?

— Как только Владислава сказала, цто это сусества выссего порядка… — тихо произнесла девушка, глядя на свои руки. — Я сразу поняла, цто это то самое, про цто ты говорил, когда давал мне капсулу. И я раскусила её.

— Да, и я не ошибся в тебе, — вздохнул я в ответ, прислоняясь к перилам. — Однако, ты молодец! Лихо справилась со своим противником! Не испугалась? Хладовеи — твари страшные, они одним своим видом и ярью парализуют бойцов.

Мизуки вскинула подбородок, её глаза гордо блеснули.

— Вовсе нет! Как будто страх отрезало! — с жаром ответила она. — Он был, этот страх, где-то там… но я его засунула подальсе, и он спрятался где-то в подкороцке, не месая думать. Зато вместо него появилась сила. Невероятная, пьянясая сила, скорость и реакция. Я видела траектории их ледяных игл так цетко, словно они летели в замедленной съемке. Мое тело двигалось быстрее мысли. Скази… — она запнулась. — Ты выходил против Голиафа на Арене с этим зельем?

— От тебя ничего не скрыть, госпожа Сато, — я криво усмехнулся, признавая её правоту. — Да. Именно оно и спасло мне тогда жизнь и не дало превратиться в кровавое пятно на песке.

Мизуки подошла на шаг ближе, её голос стал тише, почти перейдя на заговорщицкий шепот.

— А мозно есе вопрос? — замялась девушка, теребя край своей пижамы.

— Тебе после того, как ты вскрыла череп Хладовею, все можно. Спрашивай.

— Это зе… это не то зелье, которое никак не полуцается воссоздать у господина Морозова в его хваленых лабораториях?

Промолчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Ну а что? Если ей это известно, то глупо скрывать очевидное.

— Оно самое, Мизуки. Один в один, — наконец ответил я.

Японка нахмурила свои идеальные брови. На её лице читалось искреннее, глубокое непонимание.

— Поцему зе тогда у него не выходит, а ты… ты спокойно даесь его мне? Ты зе говорил, что его собаки-испытуемые умирали от разрыва сердца? Цто они сгорали зазиво от переизбытка энергии? Поцему мы с тобой зивы и дазе не постарели?

Я усмехнулся. Секрет, который сводил с ума главу Тайного Дознания и всю его армию ученых-химиков, лежал в плоскости, недоступной их стерильным умам. Они пытались разложить магию на формулы. А заговоры ведарей не работают по таблице Менделеева.

— Потому что он предложил мне такой процент с продаж, какой меня категорически не устраивает, — хмыкнул я, глядя на облупленную краску на стене. — Когда этот старый лис намучается со своими дохлыми крысами и собаками, когда поймет, что его наука зашла в тупик, вот тогда я приду и сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться. И которое устроит нас обоих.

Мизуки округлила глаза. Такого ответа она от «благородного» Ярославского явно не ожидала. Ну а что? Мне таки тоже надо поиметь с этого дела неплохой гешефт.

— Так дело только в деньгах? Ты рискнул ради выгоды?

Я оттолкнулся от перил и шагнул к ней.

— Может быть, дело отчасти в них. Власть, деньги, влияние — это во многом то, что позволяет нашим родам выживать, — отрезал я. — Но только отчасти! Ведь есть и вторая причина. И она гораздо весомее.

Я наклонился к ней, понизил голос:

— Дело в той ответственности, что ляжет на меня. Ты сама чувствовала, что это зелье делает с телом. Оно превращает обычного человека в полубога на несколько минут. А теперь представь на секунду: что будет, если это зелье попадет не в те руки?

Я сделал паузу, давая ей время для осознания масштаба катастрофы.

— Если рецепт уйдет на черный рынок? Оттуда умчится в Опасные земли… А если это зелье выпьет кто-то типа Хладовея? Или кто-то вроде того ублюдка Голиафа? Это же будет чудовищное преступление против всего человечества! Опасные земли покажутся нам всем детским утренником, когда мутанты, под моим эликсиром, начнут бегать по Москве и рвать на куски имперскую гвардию.

Мизуки зябко поежилась. Она представила эту картину, и ей явно стало не по себе.

— Но как ты контролюесь это? — прошептала она. — Цто ты не добавил в рецепт для Морозова?

— Катализатор, — я постучал себя пальцем по груди. — Они могут смешивать травы, кровь и ферромагнетики хоть до посинения. Но без одной маленькой детали это зелье может стать ядом, сжигающим сердце изнутри.

Я не стал ей говорить, что этим самым катализатором были древние заговоры, в которых слова настолько пропитались верой в лучшую жизнь, что они давали нужный толчок зелью.

— И вот только когда господин Морозов дойдет до этой мысли, когда он поймёт, что держит в руках атомную бомбу, и согласится на мои условия контроля за каждой каплей… вот тогда я и расскажу про недостающий ингредиент, — резюмировал я. — А до тех пор пусть его лаборанты ломают головы. Нам же главное, что мы живы, здоровы и готовы надрать задницу любому, кто попытается нас завалить.

Мизуки хитро взглянула своими непроницаемыми глазами. Затем кивнула, и на её губах появилась легкая улыбка.

— Ты страсный целовек, Елисей-сан, — тихо констатировала она. — Но я рада, цто стою по одну сторону баррикад с тобой, а не против тебя.

— Я тоже рад, Мизуки-тян. Пойдем обратно, — я кивнул в сторону дверей. — Нужно проверить, не очнулся ли наш земляной герой. Влада там, наверное, уже весь диван слезами затопила. Надо сказать ей, что всё будет пучком.