Огонь папоротника растекается по телу, вспыхивает в груди. Не больно. Будто внутри кто-то открыл дверцу, за которой всё это время тлел огонь, и теперь он рванул наружу. Все чувства, которые я когда-то прятала, загоняла вглубь, вырываются. Сердце колотится так сильно, что я слышу его в ушах. Страх? Он просто сгорает. Сомнения? Тоже. Остаётся только чистая, живая, почти невыносимая страсть. Я вдруг понимаю, что могу все. Могу сказать, могу сделать, могу любить так сильно, что весь мир загорится вместе со мной. Но я уже чувствую цену. Цветок требует огня. Не холодного расчёта, не равнодушия, не «потом». Только живого, честного, горячего. Если я начну прятаться, врать себе или остывать — он начнёт вянуть. И вместе с ним часть меня. Поднимаю взгляд на Огнецвета. Он бледнее обычного, одна из рун на его плече потускнела. Но глаза горят так ярко, будто он только что подарил мне июнь навсегда. А внутри меня уже полыхает лето. И оно никогда больше не закончится. — Ты готова? Знаешь что нужно сделать? — Мне нужно оказаться там где все начиналось. Там где все можно спасти. Щелкаю пальцами и оказываюсь в парке. Липы цветут так, что воздух становится кремовым, сладким, почти удушливым. На земле под деревьями лежит слой лепестков, как золотистый снег. Оглядываюсь, но не могу понять почему папоротник привел меня именно сюда. И тогда я замечаю её. На скамейке под липой сидит девушка. Молодая, может быть двадцать два, двадцать три года. Она вяжет плед. Её пальцы движутся механически, со скукой опытного мастера, но её глаза смотрят в никуда. Рядом с ней стоит коляска, старая, с потёртой синей тканью, и девушка время от времени покачивает её ногой, не отрываясь от вязания. Это она. Мама Паши. Но почему меня забросило именно сюда, в этот момент её жизни? Паша ещё младенец. Как я могу изменить что-то, когда всё ещё только начинается? Как и что мне менять именно в этой точке? Я подсаживаюсь на скамейку рядом с ней. Но что-то не вяжется в ее образе. Температура на улице не меньше тридцати. Даже в тени липы кожу покалывает от жара, а Маша одета в кофту с длинным рукавом. Не обычную футболку, не лёгкую маечку, а именно кофту, плотную, закрывающую всё до запястий. В июне… Маша поворачивается, и её лицо расцветает мягкой, приветливой улыбкой. Она приносит палец к губам, прося молчать, чтобы я не разбудила малыша. Мой взгляд падает на её запястье, и край рукава сползает на миллиметр. Достаточно, чтобы я увидела лиловые синяки. Свежие. Они расположены почти идеально. Четыре пальца с одной стороны запястья, большой палец с другой. След от руки, которая держала намертво. Пазл складывается. Это не просто так. Это не странность судьбы. Это — начало. Это — первый кирпич, из которого строится вся та боль, которая превратит маленького мальчика в человека, который будет ломать других для того, чтобы казаться сильным. Он начал бить её как только она родила Пашу. — Извините, — говорю, а Маша поворачивается, всё ещё с улыбкой. Я понимаю, что нужно быть осторожнее. — Извините, — повторяю тише, чтобы не разбудить Пашу. Я теряюсь, не зная, как начать. Как рассказать ей, что я знаю о её жизни больше, чем она сама знает? Как помочь ей, когда она даже не поняла, что ей нужна помощь? Маша следит за моим взглядом к собственным запястьям и быстро одергивает край рукава. Я вижу, как её улыбка дрожит. Как её глаза начинают блестеть. Как она медленно понимает, что я увидела. Что я знаю. Она торопливо начинает собирать своё вязание. — Подождите, подождите, Маша, — протягиваю руку, но не касаюсь её. — Вас же Маша зовут? Она вскакивает со скамейки так быстро, что коляска резко качается. Внутри раздается лёгкое ворчание Паши, едва слышное, как кошачье мурлыканье. Но она смотрит только на меня. — Что вам нужно? Вы же сказали, что мы не знакомы! — прячет за спиной коляску. — Откуда вы знаете моё имя? — Мы не знакомы, но… Кажется, я должна вам помочь А я и забыла в каком виде здесь нахожусь. Все еще кровоточащая рана пугает меня саму, а в цветке мака у сердца заключен пульс. И времени на уговоры не осталось. Хватаю ее за руку и передаю собственное видение из прошлого. Я вместе с ней снова словно наяву вижу этот ужас. Душный запах консервов, горький апельсина. И маленький мальчик, у которого ломается жизнь. Она выныривает из ведения и отшатывается от меня. Заглядывает в коляску и подхватывает на руки Пашу. — Как это… Что это было… — Это было будущее, — показываю ей свое предплечье и ее зрачки расширяются. — Я связана с вашим сыном. И сейчас пытаюсь спасти ему жизнь. И себе, по правде говоря… Только сейчас понимаю, как можно все исправить. — Послушайте, то, что вы видели это только начало. Дальше будет хуже, и однажды ваш сын станет очень плохим человеком. Но если сейчас все исправить… Я вижу в её глазах сомнение. Страх. Но ещё надежду. Едва заметную, едва живую, но надежду. Маша медленно протягивает мне свободную руку. И я знаю только одно место в мире, где может помочь такой, как я. — Ничему не удивляйтесь сейчас… — говорю и щёлкаю пальцами. Мир переворачивается вновь, и в то же мгновение мы оказываемся у порога дома Марка. Дверь открывается раньше, чем я успеваю постучать. — Майя? Ты чего здесь… Погоди-ка. Ты не моя Майя, а это еще кто… — ноябрь хмурится, но впускает меня в дом. — Долго объяснять. Короткая версия — Доля и Недоля соревнуются в изобретательности сюжетных поворотов. Пустишь? Молча открывает двери шире. Когда рассказываю с самого начала, даже наш вечно собранный и умный ноябрь задумчиво чешет затылок. — Позови купидона. Пусть найдет ее истинного. Она хорошая женщина, а завязла в этом… В общем, проследи, чтобы жизнь ее сложилась хорошо. А мне… — голова кружится, дыхания не хватает. Пульс замирает в груди. Даже огня цветка папоротника не хватает, чтобы жить. Цена была слишком высока. Я отдала слишком много. Комната начинает темнеть по углам. — Мне пора, — шепчу и щёлкаю пальцами в последний раз. Появляюсь снова в комнате, рядом с Огнецветом. Без сил падаю, но он успевает меня подхватить на руки и аккуратно усадить на полу. — Получилось? — спрашиваю, выпуская из-за пазухи полностью распустившийся цветок мака. Его лепестки полностью раскрыты, каждый из них размером с мою ладонь, каждый — идеален, совершенен. Смертелен.