Вокзал Синдзюку был жутко переполнен. Платформы, лестницы, конкорс[50] – все оказалось затянуто бесконечной лентой людей, и продвинуться вперед казалось почти невозможным. Воскресенье, канун Рождества. С глухой досадой я подумал, что назначить встречу у «Альты» именно в такой день было верхом безрассудства. Я пытался пробиться сквозь поток тел, но понимал: чтобы успеть к шести, пришлось бы бежать сломя голову. И все же была причина, из-за которой я никак не мог ускориться.

Поверх пуховика за спиной тянулся рюкзак, раздутый до предела. В одной руке я тащил тяжелую бумажную сумку. И в рюкзаке, и в сумке все было набито кормом для кошек, тем самым, что просила Юмэ. Видимо, именно в это время другие люди также назначили бесчисленные встречи. Площадь у восточного выхода оказалась запружена народом. У «Альты» яблоку было негде упасть! Подойти ближе казалось задачей почти невозможной.

Я скользил взглядом по бесконечной веренице голов, пытаясь разглядеть Юмэ в толпе. В глаза бросались люди с сотовыми телефонами в руках. В последнее время даже среди телевизионных сценаристов таких становилось все больше. Я тоже думал: рано или поздно придется обзавестись этой штукой. Если в будущем настанут времена, когда у каждого будет по сотовому, может быть, такие столпотворения из-за «упущенных встреч»[51] просто исчезнут.

Размышляя о таком ближайшем будущем, я продолжал пробираться сквозь людской поток, на каждом шагу сталкиваясь плечами и локтями. Уже почти выбравшись с площади, я вдруг услышал, как сзади меня окликнули:

– Яма-сан!

Голос прозвучал сдавленно, будто на выдохе. Я обернулся и увидел Юмэ. Джинсы, короткая кожаная куртка, в одной руке – холщовая сумка.

– Я тоже не могла пробиться… все думала, что же делать…

У меня возникло ощущение, будто Санта-Клаус[52] на мгновение опередил меня и пронесся прямо над головой. Так и подмывало крикнуть «о-о-о!», но я от неожиданности снова потерял дар речи и не мог подобрать слов.

– А, хорошо, что нашлись.

Какая нелепая первая фраза! Мы встретились почти чудом, а у меня хватило ума выдать только это! В тот же миг во рту стало сухо, словно я наелся песка. Юмэ с легкой улыбкой смотрела снизу вверх, и от этого я онемел, казалось, с новой силой.

– Э-э-э, тогда… может, сначала поедим?

– Да, я проголодалась.

Она кивнула покорно, мягко. Но дальше разговор словно споткнулся и застыл. «Ну что, в Стамбул?» – мог бы сказать я, но…

Именно от меня исходил клич о том, что пора поесть, но он повис в воздухе, словно несмелая мысль вслух. Мы зашагали молча. Когда перед тобой громоздятся горы загадок и вопросов и ты не знаешь, с чего начать, в итоге не говоришь ровным счетом ничего. К тому времени, как мы добрались до турецкого ресторана у входа в Кабуки-тё, у меня возникло чувство, будто я открыл для себя этот парадоксальный закон. Хотя, возможно, никакого закона изначально и не существовало. На самом деле я просто нервничал оттого, что остался с Юмэ один на один.

Мы вошли в ресторан, и голубоглазый турецкий юноша проводил нас к столику. Уже около двух третей зала было занято японскими парами. Я никогда не был в Турции и совершенно не знал турецкой кухни. Юноша на беглом японском объяснил нам состав блюд и заключил:

– Тогда начнем с базового сета.

Паста из нута, паста из шпината с йогуртом, паста из баклажанов с мясным фаршем – все эти кушанья, поданные на тарелках, оказались закусками. Их следовало заворачивать в тонкий хлеб и есть руками. Вкус был интересный: насыщенный, но при этом легкий. Правда, все они представляли собой мягкие пасты, и с точки зрения текстуры, пожалуй, не хватало изюминки.

– Вкусно, – улыбнулась Юмэ, и глаза ее засияли, словно звезда, вспыхнувшая над стамбульской мечетью. – Для меня все впервые, – добавила она и, зачерпнув пасту ложкой, отправила ее прямо в рот.

Я смотрел на это простое действие, и оно казалось мне невероятно свежим, новым и почти откровенным.

Правда, в отличие от «Каринки», в этом заведении не было «Хоппи». Мы вместе пришли к выводу, что для турецкого ресторана это естественно, но все же посетовали: раз уж мы в Синдзюку, могли бы и добавить «Хоппи» в меню. В итоге мы заказали турецкое пиво «Эфес»[53] и ракы[54] – напиток, который при разбавлении водой мутнеет. Ракы имел сладковатый аромат аниса.

– Я никогда не была за границей. Вот бы когда-нибудь в самом деле поехать в Стамбул… – сказала Юмэ, вдыхая аромат ракы из бокала и глядя на меня пристально, будто фокусируясь левым глазом. – В Стамбуле, говорят, полно мечетей, да?

– Ага, они же мусульмане.

– Право, как же я хочу туда попасть… Я просто влюблена в Турцию!

– По телефону ты тоже так говорила, – заметил я с улыбкой.

– Однажды я видела потрясающую фотографию. Кажется, в каком-то журнале о путешествиях. Под дождем турецкая бабушка держит зонт над ослом. Сама промокла насквозь, а зонт все держит над головой осла. Я была так тронута, что даже немного после этого почитала о Турции. А вы знали, что в Турции даже есть верблюжьи бои? Говорят, погонщики живут вместе со своими верблюдами. Представляете, какая близость между человеком и животным! Вот в такие места я и хочу попасть…

– Хм, тогда я, пожалуй, тоже хотел бы туда поехать, – сказал я будто невзначай, но с легкой улыбкой.

В сиянии глаз Юмэ проступали целые картинки: старушка, стоящая рядом с упрямым ослом; погонщик, ласково проводящий ладонью по шее верблюда. И мне вдруг захотелось, чтобы эти глаза – искрящиеся, живые – смотрели только на меня.

– Яма-сан, а вы бывали за границей?

– Бывал, но не так уж много.

В студенческие годы я пустился в путешествие по Индии. Это была дешевая авантюра, полная случайных встреч и дорогой пыли. Но Юмэ, кажется, впечатлила лишь та часть, где я, схватив расстройство желудка, заметно похудел.

– Индийская диета, да? – хихикнула она.

– За границей опасно пить воду из-под крана. Видимо, виноваты уличные соки, свежевыжатые, яркие, сладкие. Стоит пить их каждый день – почти сразу гарантирован жесткий приступ.

Я-то мечтал завести разговор о кошках, но, как ни странно, сам свернул на тему болезней. Юмэ тоже словно уходила от сути: наш диалог неизменно скатывался к клиентам. То вдруг выяснилось, что Тамаго-сенсей терпеть не может вареные яйца, то – что господин Гранат действительно был крупным руководителем в солидном банке.

На основное блюдо мы, по совету голубоглазого официанта, заказали искендер кебаб. На чугунной сковороде с аппетитным шипением дожаривалась гора тонко нарезанной баранины, обильно политая растопленным сливочным маслом и йогуртом. На вид казалось, будто на блюдо свалили все подряд, что подвернулось под руку, но вкус оказался удивительно легким. Мы ели с жадным удовольствием.

В отличие от ее сдержанной манеры в баре, Юмэ много смеялась, весело и беззаботно. Хотя одна ее привычка все же проявилась: наложив себе на тарелку добрую гору мяса, она прикрыла ее рукой, словно защищая, пряча. И ела так, чтобы не было видно. Я терялся, не зная, куда девать глаза, и в итоге брякнул что-то совсем неуместное:

– Интересно, а тот голубоглазый официант видит мир таким же?

– А почему вы спрашиваете? – удивилась она.

– Ну… если надеть голубые линзы, все вокруг покажется голубым, верно? А как же люди с голубыми глазами?

– Если рассуждать так, то выходит, что каждый человек видит мир в собственном цвете?

Конечно, я понимал, что Юмэ права. Но в ее словах невольно отразилось и мое восприятие.

– Знаешь, Юмэ-тян… Миры действительно бывают разных цветов.

– В каком смысле?

– Ну… ты слышала о дальтонизме?

– Это когда совсем не различают цвета?

– Не совсем. Дальтонизм – это когда трудно различать некоторые оттенки. У меня именно так. В моем случае, – продолжил я, немного помолчав, – красный и зеленый становятся бледными, мне трудно их различить. Я сам никогда об этом не задумывался, но, оказывается, я вижу мир иначе. Не так, как обычные люди. Из-за этих глаз мне не удалось найти работу. Такое чувство, будто тебя вышвырнули за борт общества.

– Да ну… Только из-за восприятия цвета? Разве такое бывает? – неподдельно удивилась Юмэ.

– Моя жизнь пошла наперекосяк, вероятно, тоже из-за этого.

Юмэ ела баранину, слушая мои сбивчивые объяснения про дальтонизм. Но вдруг, положив вилку на тарелку, она снова пристально посмотрела на меня своим левым глазом.

– Это травма?

– Да, наверное, – подумав, кивнул я. – Если посмотреть назад, возможно, я был таким с самого детства.

– Почему?

– В начальной школе мы делали аппликации из гортензий. И только меня одного учительница не похвалила. Она сказала что-то вроде: «Такого цвета гортензий не бывает».

– Ясно… – Юмэ задумчиво провела взглядом по нашему столу. – Но у меня тоже глаза странные, знаете?

– Странные? – я сделал вид, что ничего не понимаю, хотя прекрасно знал, о чем она говорит.

– Неужели не заметили?

– Что?

– У меня довольно сильное косоглазие.

– А… ну, может, чуть-чуть?

Я сделал большой глоток ракы и намеренно отвел взгляд от Юмэ. Затем снова повернулся к ней. Я почувствовал, что настал момент сказать то, что давно пряталось в глубине моей души:

– С детства меня дразнили пучеглазым и косым. Думаю, большинство родителей постарались бы это исправить… Но у нас была не такая семья, – сказав это, я кивнул как-то невразумительно, а после все же решился: – Но знаешь… мне нравится твое лицо, Юмэ-тян. Вот это… не знаю, куда смотрящее… Оно мне нравится.

Юмэ удивленно моргнула, затем тихо рассмеялась:

– Не надо меня жалеть… – И налила ракы в мой опустевший бокал.

– Нет, я говорю правду. Все в тебе, включая твои глаза, это… как бы сказать… мне нравится.

Улыбаясь, Юмэ чуть покачала головой.

– Яма-сан, не надо. Не заставляйте себя.

– Я не заставляю.

– Я, знаете ли, смотрю на мир только левым глазом. Правый лишь немного помогает. Поэтому иногда у меня так болит голова, что я вижу вдвое больше куриных шашлычков. И как назло, именно в такие дни приходят самые утомительные клиенты.

В голове пронеслись капризный Гнездо, искаженное гримасой лицо Гатцу-сана… Нет, подождите, это, кажется, был Нагасава-сан пару дней назад?

– Значит, иногда ты кажешься совершенно бесстрастной не из-за этого?

– Ну, кто знает…

– Ведь есть клиенты, которые поднимают шум из-за каждого пробегающего кота.

– И правда, – согласилась она задумчиво.

– Прости, что вокруг одни странные посетители.

Юмэ снова улыбнулась, но дальше разговор не клеился. Турецкая страстная песня вдруг будто сама опустилась к нашему столику: ноты, ослепительно сверкая, прыгали, как мелкие искры жира от кебаба. Юмэ опустила взгляд и молча сделала глоток ракы.

– А, точно! Корм для кошек! – вырвалось у меня неожиданно громко.

И тут я наконец добрался до темы громоздких рождественских подарков. Рассказал, что скупил все, что только было в зоомагазинах.

– Неужели все в том рюкзаке?

– Ага.

– И в бумажных пакетах тоже?

– Именно.

– Ах… Прости-и-те!

Я-то думал, что она обрадуется, но Юмэ сложила ладони перед лицом, принявшись извиняться.

– Но ведь это ты сказала, что нужно много корма для кошек… – растерялся я.

– Но я не думала, что вы…

– Будь у меня сумка побольше, я бы еще купил.

– Заставила вас потратиться…

– Все в порядке.

Я почувствовал, что настал подходящий момент. И наконец заговорил о том, ради чего, собственно, и ждал этой встречи.

– В конце концов, я сам попросил об этом. Хотелось узнать родословную кошек, твои отношения с ними… потому я и настоял на сегодняшней встрече.

– Да, я помню, – Юмэ сделала еще один глоток алкоголя и тихо выдохнула, словно решаясь. – Я могу рассказать… но это касается и меня тоже.

– А… да.

– Вот только можно я расскажу в другом месте? И вы мне пообещаете кое-что?

– Что именно?

– Вы никому не расскажете.

С лица девушки наполовину исчезла улыбка. Она смотрела на меня пристально и, как всегда, только левым глазом.

– Конечно же.

Я хотел произнести это твердо, уверенно, но голос предательски сорвался. И тут же мелькнула мысль: «А что это за другое место?» На секунду в голове вспыхнули неоновые огни квартала любовных отелей Кабуки-тё – мигающие вывески, обволакивающая тьма, сладковатая аура чужих секретов.

В ресторане тем временем продолжала течь страстная турецкая баллада: густая, горячая, будто тягучее вино. Я не понимал ни одного слова, но упрямо слышал в этих переливающихся нотах: «Сегодня вечером я останусь с тобой».