«Тибетская книга мертвых» или Бардо Тхёдол – это собрание сочинений, которые были написаны в основном после распространения буддизма в Тибете в XVII–XVIII веках. Они посвящены не только теме смерти и процесса умирания, но и достижению освобождения и просветления, теме сознания и реальности. Изначально предназначенные для умирающих, эти наставления также могут служить духовным путеводителем для людей, жизни которых еще ничто не угрожает.
Авторство этой книги, впервые изданной на английском языке почти столетие тому назад и позже ставшей бестселлером во всем мире, приписывают легендарному Падмасамбхаве, великому индийскому учителю и распространителю буддизма в Тибете, жившему в VIII веке. Текст относят к жанру под названием терма – «тайное сокровище». Это учения, которые великий Лотосорожденный Гуру Падмасамбхава и его духовная супруга Еше Цогьял скрыли в Тибете в разных местах и различными способами для блага будущих поколений. Примерно в 1365 году ее среди других сочинений Падмасамбхавы обнаружил тертон (открыватель сокровищ) и перерожденец одного из 25 прямых учеников Падмасамбхавы – Карма Лингпа (1326–1386).
В 1919 году майор У. Л. Кэмпбелл, британский офицер, привез из Тибета ряд рукописей, отпечатанных вручную в виде ксилографов. Вернувшись в Сикким, Кэмпбелл продал эти манускрипты американскому антропологу Уолтеру Эванс-Вентцу (1878–1965), изучавшему религиозные и культурные аспекты тибетского буддизма.
Сам Эванс-Вентц на тот момент не знал тибетского языка. Желая разгадать тайну загадочного манускрипта, он обратился за помощью к тибетскому ламе Кази Даве Самдрупу (1868–1922), директору местной школы, который хорошо владел английским языком и уже имел опыт сотрудничества со знаменитой путешественницей и исследовательницей Тибета Александрой Давид-Неель. Эванс-Вентц и Кази Дава Самдруп посвятили всего два месяца разбору и переводу манускрипта, после чего их пути разошлись, и работу по составлению и редактированию книги продолжил Эванс-Вентц, который внес в нее немало дополнений в квадратных скобках. По его мнению, они сделали книгу более понятной для западного читателя. Как исследователь тибетской культуры и религии, он был очень заинтересован в ее издании на Западе, словно предчувствовал, какой редкий бриллиант подарит миру.
Эванс-Вентц принадлежал к модному в то время теософскому течению и свои занятия различными духовными практиками рассматривал только через эту призму. Не исключением стал его подход и к этой книге. Под его редакцией перевод древнего тибетского текста приобрел отчасти экуменистический и герменевтический оттенок. Название книге он решил дать по аналогии с изданной к тому времени и ставшей популярной «Египетской “Книгой мертвых”». Так или иначе, в 1927 году «Тибетская книга мертвых» вышла в свет в Лондоне в издательстве Оксфордского университета, где в свое время учился сам Уолтер Эванс-Вентц. Его расчет оказался верным: благодаря удачному названию книга быстро привлекла внимание самой широкой публики. А когда читатели ознакомились с ее содержанием, то были окончательно покорены. Четкая структура, яркие жуткие образы, лаконичный, но поэтичный язык, уверенность, с которой автор рассуждает о, пожалуй, самой сложной и болезненной для западного ума теме, не могли оставить равнодушным никого. Позже Уолтер Эванс-Вентц переиздал «Тибетскую книгу мертвых» в Америке – и снова с тем же ошеломительным успехом. До сих пор имя Эванс-Вентца ассоциируется именно с Бардо Тхёдол, и даже на его похоронах эту книгу торжественно зачитывали вслух.
Сам Уолтер Эванс-Вентц, впрочем, никогда не настаивал на своей главенствующей роли в работе над «Тибетской книгой мертвых», скромно именуя себя только составителем и редактором. Он признавался, что их с Кази Давой Самдрупом труд – это лишь первая попытка транслировать западному читателю самобытную, замысловатую и совершенно непривычную для него систему представлений и тайные аспекты человеческой жизни с точки зрения тибетского буддизма. Он выражал надежду на то, что будущие исследователи Бардо Тхёдол сделают следующие шаги, углубив и усовершенствовав перевод этого произведения. Впрочем, шли годы и десятилетия, а многие переводчики Бардо Тхёдол так и оставались под гипнозом великого первопроходца, открывшего этот текст для западного мира, и переводили его максимально близко к изначальному переводу, не осмеливаясь вносить какие-либо изменения. Другие же исследователи с течением времени находили в переводе все больше неточностей и ошибок.
Гуру Ринпоче (Падмасамбхава). Тибет. Конец XIX в.
Wellcome Collection (по лицензии CC-BY–4.0)
Эванс-Вентц понимал этот труд с теософской точки зрения, и этот подход поддержал швейцарский психиатр и аналитик Карл Густав Юнг (1875–1961), последователь Зигмунда Фрейда, который углубил понимание бессознательных процессов человеческой психики. Он признавался, что книга во многом сформировала его мировоззрение, и написал к ней прекрасный комментарий, сам по себе ставший значимой его работой. Юнг оценил и утвердил «Тибетскую книгу мертвых» в качестве популярного руководства к преображению личности благодаря осознанию иллюзорной природы бытия. Это прозрение, считал он, необходимо человеку для освобождения от заблуждений, привязывающих его к круговороту саморазрушительного поведения. Тем, не менее, изначальная цель Бардо Тхёдол состоит в другом.
Основная задача Бардо Тхёдол – помочь умершим, попавшим в промежуточное состояние, возвыситься до новой реальности и тем самым убежать от цикла перерождений, жизни, смертей и бардо. Это достигается чтением наставлений в этой книге – ради того, чтобы смятенное сознание, лишившееся телесной оболочки, могло пройти через бардо, или уровни состояний, подобных сновидениям, с которыми сталкиваются почти все после ухода из жизни. Последствия совершенных при жизни поступков предстают перед умершим в виде мирных и гневных божеств, и это вселяет в него ужас. В это время буддийский монах или лама читает ему вслух Бардо Тхёдол, чтобы он знал, что с ним происходит, и мирно перешел из промежуточного состояния в новую форму бытия. Прямые указующие инструкции чтеца служат умершему путеводителем, успокаивая его и придавая ему решимости.
Сквозь всю книгу Бардо Тхёдол красной нитью проходят буддийские представления о взаимосвязи всех вещей и жизни как постоянного цикла изменений. Все явления возникают и исчезают согласно их преходящей природе, и, если люди пытаются цепляться за них как за нечто «постоянное», это причиняет им страдание.
Считается, что наши реакции на жизнь формируют наши переживания после смерти. Если мы посвятили всю жизнь духовному развитию в мыслях и поступках, то в загробном мире нас ждут встречи только с мирными божествами и образами. Однако у людей есть множество недостатков, и даже самый преданный подвижник может столкнуться с неожиданными падениями, негативными мыслями и чувствами – и с мраком, следующим за его отделением от высшей силы.
В загробном мире как мирные и благие, так и негативные и гневные энергии нашей жизни будут проявляться как сущности, пытающиеся помешать нашему пути в промежуточном состоянии. Тогда умершему читают Бардо Тхёдол, чтобы он знал, с чем сталкивается, и чего ему ожидать дальше.
В тексте шесть разделов, и в каждом из них содержатся наставления о том, как справиться с разными этапами бардо. Первое бардо наступает сразу после смерти, и в его начале чтец дает умершему наставления, пытаясь помочь ему постичь так называемый «ясный свет», то есть высшую природу ума, в противовес вере в иллюзию реального существования на земле. Тогда он освободится от сансары, но иначе погрузится во вторичный ясный свет и перейдет во второе бардо.
Второе бардо – это двухнедельный период, поделенный на две части. В это время умершего встречают разнообразные существа – мирные и гневные божества. Они предстают перед ним во всем своем блеске и великолепии, и, если он способен это вынести, то достигнет нирваны. Если нет, он будет опускаться все ниже, выдерживая последующие испытания от каждого нового божества или терпя поражение. Если умерший в страхе убежит от этих видений, то перейдет в третье бардо, если же устоит, то обретет освобождение.
В третьем бардо умершего поджидает жуткий Владыка Смерти. Он судит его, используя зеркало, в котором отражаются все его хорошие и плохие дела. Если благодаря наставлениям чтеца умерший поймет, что Владыка Смерти и все его помощники – лишь проекции его собственного ума, то еще может освободиться. Если же он испугается, то вновь переродится и будет дальше вращаться в круговороте бытия.
В четвертом бардо умерший освобождается от иллюзий прошлой жизни и пробуждается к чистому сознанию.
В пятом бардо умерший движется к медитативному состоянию, предшествующему перерождению или освобождению от сансары.
В шестом бардо умерший обращается за помощью и защитой к буддам и бодхисаттвам, которые приходили к нему раньше или еще придут, перед тем как войти в очередное состояние сновидения и переродиться в другом мире. Если ему удается освободиться от круговорота бытия в бардо становления, он с благодарностью идет дальше, к высшему спасению.
Считается, что весь этот процесс, от смерти до перерождения, занимает сорок девять дней. Он делится на семь этапов, каждый из которых длится семь дней. Одну неделю занимает подготовка тела к погребению и ритуалы, а каждую последующую неделю умерший проходит через шесть бардо. Поэтому эта книга изначально рассчитана на то, чтобы ее читали вслух все сорок девять дней. Однако в целом длительность и частота этих чтений и ритуалов зависит от благосостояния семьи, так как приглашение лам и монахов, угощение их пищей, а также покупка всех необходимых субстанций для ритуалов (в том числе благовоний и светильников) стоят приличных денег.
Как только ритуал чтения Бардо Тхёдол будет полностью завершен, семья умершего выполнит свой долг, почтив его память, и сможет продолжать свои повседневные дела. Считается, что после этого родственникам уже не надо бояться, что его дух вернется в дом и будет их преследовать, насылая на них проблемы, болезни или смерть в качестве мести за неправильно исполненные погребальные обряды.
Когда я начала работу над переводом этой книги, некоторые люди стали спрашивать меня, зачем нужен еще один перевод варианта Кази Давы Самдрупа и Эванс-Вентца, ведь он уже не раз издавался на русском языке. Однако передо мной стояла нелегкая задача: сделать новый перевод на русский язык тех же авторов, сохранив их стиль, и при этом попытаться исправить ошибки и неточности, допущенные в их тексте. Для этого нужно было сверить перевод Кази Давы Самдрупа с тибетским оригиналом, за что я и взялась, рассчитывая на то, что моя правка ограничится только известными ошибками, на которые уже неоднократно указывали предыдущие исследователи.
Каково же было мое изумление, когда я увидела, что смысловых ошибок и неточностей было допущено гораздо больше! Размышляя о том, почему это произошло, я вспомнила, что Эванс-Вентц и Кази Дава Самдруп посвятили работе над переводом этого небольшого, но емкого текста всего лишь два месяца, к тому же только утренние часы. Вероятно, оба спешили: им в скором времени предстояло разъехаться в разные стороны, каждого ждали новые проекты… У меня также сложилось впечатление, что перед Эванс-Вентцем стояла другая задача – не сделать технически точный перевод, а обработать его в литературном стиле, отвечающем духу времени. Его современники стремились осознать смысл своего бытия, ориентируясь на теософские тенденции, и общепризнанные религии уже не могли ответить на их вопросы.
Неудивительно, что, будучи не в силах (или не желая) избегать многочисленных буддийских терминов, многие из которых можно было смело отнести к «загадочной», «эзотерической» и потому привлекательной для западного читателя литературе тантры, Эванс-Вентц тем не менее старался обходить не столь удобные слова, напрямую ассоциируемые с каноническим тибетским буддизмом. Так, вместо «Дхармы» (учение Будды Шакьямуни) он писал «религия» или «Вера», вместо Трех Драгоценностей (буддийский символ веры) – использовал христианский термин «Троица». Более того, под редакцией Эванс-Вентца книга была написана «шекспировским» языком, то есть среднеанглийским, который в первые десятилетия XX века уже давно вышел из употребления. Вероятно, исследователь предположил, что в VIII веке тибетский письменный язык тоже был архаичным, но он ошибался. С момента изобретения тибетской письменности она не менялась, поэтому ранние труды, написанные на тибетском языке, лексически и грамматически совершенно неотличимы от современных. Тем не менее некоторые переводчики «Тибетской книги мертвых» на русский язык тоже старались использовать архаизмы, которые кажутся тяжеловесными и замшелыми и неудобочитаемы в третьем десятилетии XXI века.
Я же решила использовать в переводе книги максимально современный язык, чтобы она легко воспринималась и соответствовала нашему времени. Читателю надо понять, что это не экзотический старинный манускрипт из далекой горной страны, который интересен лишь теоретикам буддизма. Это живая традиция, передаваемая из поколения в поколение. Она имеет практическое применение – как руководство к действию и источник поддержки, столь необходимой для умирающих и умерших людей.
Я слышала истории о том, как люди в России, совершенно не религиозные, после прочтения этой книги запечатывали ее в конверт, на котором писали: «Открыть после моей смерти и читать вслух страницы с такой-то по такую-то». Это лишний раз подтвердило мою уверенность в том, что значение этой книги не ограничивается конкретной эпохой, культурой или вероисповеданием.
Конечно, совсем «осовременить» перевод мне не удалось. Например, «сын благородной семьи» – это устойчивое выражение, характерное для позднего буддизма – сутр Махаяны, особенно из свода сутр праджняпарамиты (совершенства мудрости). Торжественное обращение чтеца к умершему: «О сын благородной семьи!», проходящее через всю книгу, мне после прочтения тибетского «Кье! Ригки бу!» захотелось немного изменить, ведь «кье!» – это неформальное разговорное обращение современных тибетцев друг к другу, его можно перевести как «эй!», или «привет», или «послушай!». Однако оно также переводится как формальное «О», и тут было невозможно что-то исправить, поскольку умерший может оказаться ламой – духовным лицом, почтенным или высокопоставленным человеком. Хотя смерть уравнивает всех…
В этом же переводе, относясь с большим уважением к великому Уолтеру Эванс-Вентцу, я постаралась сохранить его авторские слова и выражения, хотя они зачастую представляют собой довольно вольный перевод тибетских слов. Местами он расширял изначальный текст, добавляя несколько лишних фраз, но они вписываются в общую канву книги, не нанося ей ущерба.
Мне думается, что в третьем десятилетии XXI века «Тибетская книга мертвых» обрела второе, если не десятое дыхание и совершенно сохранила свою актуальность, поэтому как Кази Дава Самдруп, так и сам Уолтер Эванс-Вентц не возражали бы, если бы их перевод был избавлен от ошибок.
Надо сказать, что английский текст сначала заворожил меня, и он казался безупречным, пока я не стала сверять его с тибетским оригиналом. Тут-то и началось настоящее детективное расследование! По ходу чтения мне попадалось все больше ошибок и неточностей, и если одни из них я могла списать на суровую правку Давы Самдрупа, решившего, что текст терма в течение веков был искажен, то другие я не могла объяснить ничем, кроме как спешкой переводчика и редактора.
Тем не менее после сверки с тибетским оригиналом и чтения некоторых комментариев к Бардо Тхёдол я исправила ошибки, которые, судя по всему, допустил при переводе с тибетского языка на английский Кази Дава Самдруп. Скорее всего, он увидел в этом тексте терма расхождения с его собственными познаниями относительно тантры, а именно несоответствие имен супруг Дхьяни-Будд, цветов излучений из разных миров, определенных интервалов времени. Любопытна и знаменитая «пара» Самантабхадра – Самантабхадра вместо Самантабхадра – Самантабхадри (яб-юм, Изначальный Будда в союзе с супругой, что символизирует единство чистого осознавания и его пустоты от самобытия). Это ключевой момент тантрического буддизма – единство мужского и женского начал, метода и мудрости, блаженства и пустоты, без которого не бывает просветления. Кстати, эта же ошибка содержится и в тибетском оригинале, который я читала, но ее как раз исправить было необходимо! Судя по всему, это была ошибка переписчика.
В переводе книги также есть пропуски – как в основной части, так и в молитвах в Приложении, где не хватает некоторых строк, а порядок строф иногда перепутан. Тантрическая терминология местами переведена верно, местами – расплывчато, то есть нет единообразия терминов.
Все это я дерзнула исправить, решившись на такой смелый шаг в том числе потому, что сам Эванс-Вентц в примечании к переизданию Бардо Тхёдол в Oxford University Press в 1960 году сетовал, что в первом переводе, так и не подвергшемся повторному редактированию, были допущены досадные ошибки из-за поправок, внесенных в терма. «Мне трудно понять, как переводчик и редактор могли счесть текст терма ошибочным», – признается он. Вероятно, с годами Эванс-Вентц значительно расширил и углубил свои знания о тибетском буддизме Ваджраяны, хотя и не нашел времени на повторное редактирование перевода Кази Давы Самдрупа.
В тексте перевода перепутаны имена супруг Дхьяни-Будд. Так, Будде Ваджрасаттве-Акшобхье «выдали» другую супругу, не его законную Будду-Лочану, а почему-то Мамаки, которая по праву супруга Ратнасамбхавы. Соответственно, Ратнасамбхава получил супругу Ваджрасаттвы-Акшобхьи Будду-Лочану вместо Мамаки. Кроме того, Будде Вайрочане, олицетворению очищенной скандхи (совокупности) сознания, почему-то назначили олицетворять очищенную совокупность формы – материи.
Далее начинается путаница со светом, исходящим от шести миров. При явлении красного света от Будды Амитабхи одновременно должен пролиться тусклый желтый свет из мира голодных духов, а у Эванс-Вентца этот свет почему-то красный. Из мира полубогов проливается красный свет, а в книге он зеленый. При излучении четырех объединенных видов мудрости проливается мудрость дхармадхату белого цвета, а в книге она синего цвета. От Ваджрасаттвы простирается синий светоносный путь, а в книге он белый. От мира людей проливается синий свет, а в книге он желтый. От мира животных – зеленый свет, а в книге он синий. И так далее…
Стоит отметить, что редактура Эванс-Вентца внесла в книгу много неточностей, местами ориентирующих текст на теософскую аудиторию, местами превращающую ее в подобие духовного «винегрета». Так, вместо выражений Buddhist practice («буддийская практика») и meditation practices (практики медитации) часто используется слово worship или словосочетание devotional practices. Это переводится как «поклонение», «богослужение», и тогда отточенная и техничная буддийская медитация превращается в некий культ идолопоклонства. Вместо слова йогин (нелджорпа), часто звучит devotee, то есть «приверженец», «верующий», Дхарма меняется на «религию», «веру», «доктрину»; вместо юм (супруга, мать) супруга Авалокитешвары названа шакти – индуистский термин. Все это мне пришлось вернуть к оригиналу, так как думается, что в XXI веке читатели уже достаточно образованны, чтобы воспринимать буддийские термины как есть, и не хотят читать буддийские тексты с примесями нью-эйджа. Слово сиддхи (духовные свершения) пару раз редактор меняет на расплывчатое boon – «благо», «находка», «дар». Устойчивый термин маригпа или тимуг («неведение», корень сансары) превращается в stupidity – «тупость». Неведение в буддийском контексте – это заблуждение относительно реальности, то есть искаженное восприятие самого себя и всех явлений как независимых и самосущих, в то время как все феномены лишены самобытия и объективного существования.
Встречаются и фактические ошибки, например, дён чхен («великий смысл») переведено, видимо по невнимательности, как «великое завершение» (дзог чхен).
Местами редактор проявляет вольный поэтизм. Так, изначальное «веревка сострадания будет перерезана» переведено как «аккорды божественного сострадания прервутся».
Кроме того, по всей книге красной нитью проходит прилагательное divine («божественный»), столь нехарактерное для строгого стиля буддийских трактатов, где отвергается принцип Бога-творца. Например, это выражение The divine mind of the Buddha (божественный ум Будды), хотя к буддам оно имеет лишь косвенное отношение, ведь будда не божество, тем более не Бог-творец. Divine Mothers and Fathers («Божественные Отцы и Матери») – это не что иное, как яб юм («божество с супругой», «отец и мать», «союз метода и мудрости»). Ум (риг па, йид), часто звучит как intellect («интеллект», «разум») – то есть поверхностная, концептуальная часть ума, которая при умирании растворяется. Слово yidam (йидам, «личное медитативное божество») переведено как tutelary deity, которое в словарях означает «божество-охранитель», что ассоциируется скорее с дхармапалами, защитниками учения Будды, чем с личным медитативным божеством. Во избежание такой путаницы я взяла на себя смелость везде заменить его на «йидам» (значение объясняется в Глоссарии).
Отдельного внимания заслуживают две фразы, которые были добавлены редактором, и их я не нашла в тибетском оригинале. Во время изложения первого способа закрытия врат утробы: If thou hast no special tutelary deity, meditate either upon the Compassionate Lord or upon me; and, with this in mind, meditate tranquilly (Если у тебя нет особого йидама, отчетливо представь самого Великого Сострадательного либо меня и, памятуя об этом, безмятежно созерцай). И второе, во время изложения второго способа закрытия врат утробы: Remember thy [spiritual] relationship with the Reader of this Bardo Thödol, or with any one from whom thou hast received teachings, initiation, or spiritual authorization for reading religious texts while in the human world… (Вспомни о своих [духовных] отношениях с Чтецом этого Бардо Тхёдол или же о любом, от кого ты получил учения, посвящения или духовные полномочия на чтение религиозных текстов в мире людей…)
Я предполагаю, что Эванс-Вентц внес эти дополнения потому, что чтец Бардо Тхёдол действительно играет важнейшую роль в освобождении умершего в бардо, ведь он, по сути, дает ему многочисленные прямые введения в реальность (ясный свет, пустоту). Однако в Тибете роль чтеца чаще всего брали на себя простые монахи, которые лишь зачитывали данные в книге наставления, не являясь при этом учителями дзогчена. Их задачей было только читать текст громко и отчетливо, без ошибок. С дополнениями же Эванца-Вентца, особенно во втором случае, чтец ставится на первое место, выше лам, у которых умерший при жизни получал посвящения и устные передачи, – странность, на которую я не могла закрыть глаза.
Я не стала исправлять «веру и смирение» (mos pa dang gus pa), хотя эти слова скорее означают преданность и почтение.
Nobly-born («Благороднорожденный») – пафосное и архаичное слово, утяжеляющее книгу. Тибетское выражение rigs kyi bu принято переводить как «сын благородной семьи» или «сын рода», где «семьей» или «родом» обозначается не что иное, как Махаяна – поздний свод учений Будды, предназначенный для бодхисаттв. Это святые или герои, которые дают обет достичь состояния будды, чтобы привести к просветлению всех живых существ, в противовес стремлению к личному освобождению последователей Тхеравады.
Что еще? Я заметила в книге смешение имен: одни даны в английском переводе с тибетского, другие на санскрите, третьи – в искаженном переводе с санскрита на тибетский (например, Хтаменма вместо Траменмы – искажено произношение, или Керима вместо Гаури, Кротишаурима вместо Кродхишвари). Я сочла нужным, там, где это было возможно, привести все имена к единому санскритскому знаменателю, более известному читателю. Тем более, как я прочитала в одном исследовании, изначально этот текст был написан на санскрите.
Один из разделов книги назван The Judgement («Суд»), что вызывает прямую ассоциацию с библейским Страшным судом – понятием, чуждым тибетскому буддизму. Тибетский буддизм учит нас, что нет Бога-творца, который решает, попасть ли нам после смерти в рай или в ад. Все определяется кармой – бесстрастным законом причинно-следственной взаимосвязи. Совершенные при жизни благие поступки способствуют нашему попаданию в чистые миры после расставания сознания с временной материальной оболочкой, а совершенные злодеяния тянут нас в миры страданий – в ады, мир голодных духов или мир животных. При этом все эти миры не существуют объективно, а сформированы нашими же привычными склонностями, или, по-тибетски, багчаг.
Ясный свет (одсел) в книге часто верно переводится на английский как clear light, но временами тот же самый термин дается как luminosity (лучезарность) или clarity (ясность), что может сбить читателя с толку.
Не совсем понятна и причина введения таких терминов как Knower («Познающий») и Conscious-Principle («Сознание-Принцип»), тем более с заглавной буквы, когда и в том, и в другом случае речь идет о сознании существа бардо (намше). Введение таких слов имеет коннотацию наделения умершего существа неким статусом вечного атмана, что противоречит основополагающему учению буддизма об анатмане, то есть отсутствии неизменного самосущего «я».
Книга вообще изобилует заглавными буквами – такая тенденция существовала в ранних переводах буддийской литературы и скорее связана со стремлением переводчиков окружить буддийские понятия ореолом мистики и эзотерики, что сегодня, когда мы гораздо больше знаем о тибетском буддизме, совершенно устарело.
Я не стала снабжать книгу подробными примечаниями, чтобы не утяжелять ее. Конечно же, пытливый читатель при желании может найти комментарии к ней в других источниках. Кроме того, в конце книги приведен глоссарий, где разъясняется значение почти всех упомянутых в книге терминов.
Несмотря на все мои придирки, возможно чрезмерно строгие, книга в ее первозданном переводе звучит очень убедительно, и «шекспировский» язык даже придает ей своеобразный вкус и аромат. Должна сказать, что структурирование книги по заголовкам и подзаголовкам, которое сделал Эванс-Вентц и которого нет в других ее переводах (и даже в русском), строгость квадратных скобок, в которые заключены смысловые дополнения, значительно облегчают ее чтение. Если же говорить об использовании лексики, то мне очень понравился своей точностью перевод нго трул как meeting face to face (with reality) – «встреча лицом к лицу» (с реальностью в бардо), либо прямое введение в природу ума. Этого оборота я не встречала ни в русских переводах (там это названо «наставлениями»), ни в других переводах с тибетского на английский (там это переведено как showing, «демонстрация»), и это словосочетание я оставила без изменений.
Я также считаю, что именно Эванс-Вентц в паре с Кази Давой Самдрупом впервые ввели в английский язык перевод ключевых тибетских терминов – правильный их перевод, который позже переняли последующие поколения западных переводчиков.
Кроме того, перевод этого шедевра на английский язык произвел своего рода революцию в западном мышлении, так как он впервые после «Египетской “Книги мертвых”» заставил неискушенного читателя XX века по-новому и глубоко задуматься о том, что же происходит с человеком после его смерти. Это понимание выходит за рамки общепринятых христианских представлений и расширяет горизонты мышления. Конечно же, встает большой вопрос: будут ли в промежуточном состоянии образы мирных и гневных божеств пантеона тибетского буддизма являться верующему христианину или атеисту? На это можно ответить так: образы, описанные в Бардо Тхёдол, скорее архетипичны. Это проявления, или, говоря языком Эванс-Вентца, «мыслеформы» человеческой психики, поэтому важно не столько узнавание того или иного божества, сколько узнавание очищенного аспекта той или иной грани нашего ума, со всеми его омрачениями – и одновременно со всем его потенциалом чистоты и просветленности.
Важно понять одно: наши негативные эмоции, как бы губительны для нас они ни были и сколько бы страданий нам ни причиняли, остаются временным, наносным явлением, а не природой нашего ума, которая, как неоднократно повторяется в книге, – единство ясного света и пустоты. То есть это изначальный наитончайший ум, который переходит из жизни в жизнь и после просветления становится всеведущим умом будды, и отсутствие у этого ума самобытия, объективного, конкретного, независимого существования. Это можно постичь или узнать в бардо, где существо лишено уже грубого тела из плоти и крови и потому его сознание во много раз яснее и проницательнее, чем у живого человека на земле. Бардо дает нам уникальную возможность достичь просветления и навсегда покинуть круговорот рождений и смертей – сансару. Однако это чаще всего возможно лишь в случае оказания помощи со стороны живого человека, который будет целенаправленно читать умершему важнейшие наставления из Бардо Тхёдол, тем самым воздействуя на его сознание и его меняя.
Именно поэтому важность Бардо Тхёдол невозможно переоценить. Повторяю, эта книга – не абстрактный экзотический памятник «ламаизма», а настоящее и вечно актуальное практическое руководство для помощи умирающим и умершим людям. Уверена, что издание этого перевода поможет многим осознанно отнестись к естественному процессу умирания и придаст им надежды, позволяя увидеть смерть не как конец всего и повод для скорби, а как великий шанс достичь освобождения от страданий. С этой точки зрения, как говорится во многих комментариях к «Тибетской книге мертвых», Бардо Тхёдол – это книга скорее не для умерших, а для живых, с чем я полностью согласна.
Почему же эта книга так же актуальна не только для умерших и умирающих, а для живых? Потому что, как учит нас тибетский буддизм, особенно высшая школа буддийской философии – мадхъямака прасангика, а также системы дзогчена и махамудры, мы в силу привычной склонности к неведению с безначальных времен воспринимаем мир искаженно, а точнее, твердо верим в его реальность, не только ментально, но и на уровне восприятия органами чувств. Если сновидения кажутся нам неистинными, то состояние бодрствования мы считаем реальной жизнью, где все происходит «по-настоящему». Однако в тибетском буддизме жизнь – это тоже промежуточное состояние бытия в сансаре – круговороте рождений и смертей, где все есть страдание. Даже удовольствия, которые мы так жадно ищем, – страдание, потому что они преходящи, и рано или поздно объекты нашего наслаждения начинают причинять нам боль. Именно поэтому цель буддийской практики – освобождение от страданий сансары и достижение просветления с альтруистической целью привести к нему всех существ.
Если при жизни мы будем с помощью приемов медитации учиться понимать иллюзорность, неистинность всего явленного мира, а также и своего ума, своего «я», привязанность к которому – источник всех страданий, то после смерти, попав в промежуточное состояние бардо, мы сможем понять, что все являющиеся нам там видения не что иное, как отражение или проекция нашего же ума. Тогда у нас не будет «страха, ужаса и трепета» перед этими видениями, мы увидим, что это наши же «мыслеформы», и постигнем их пустоту и иллюзорность. Именно на это направлены многочисленные «встречи лицом к лицу» с реальностью, или с собственной природой будды, которые рефреном проходят через всю книгу. «Одновременно с узнаванием произойдет освобождение», – внушает умершему автор Бардо Тхёдол Падмасамбхава.
Сам феномен смерти воспринимается обывательским умом как нечто ужасное, конец всего, и люди не понимают, что их ждет после этого. Отправятся ли они в небытие, перестанет ли для них существовать привычный мир? Ответ на этот вопрос уже тысячелетиями знают древнейшие религии и философские системы. Нет, смерть – это не конец бытия, а его продолжение, переход из одной материальной оболочки в другую. Сознание – этот бесформенный, ясный и способный к постоянному восприятию феномен – неуничтожимо, потому что оно безначально, и поток его непрерывен. Так утверждает буддизм Махаяны и Ваджраяны, и ученые пока не смогли это опровергнуть. Область сознания, или психики, остается очень мало исследованной. Вот почему тема бардо актуальна по сей день.
Вы можете спросить: как точно узнать, есть ли этот опыт у умершего человека, ведь оттуда еще никто не возвращался?! Однако некоторые люди рассказывали о своих непосредственных контактах с умершими в бардо. Например, некоторые люди видели существ бардо в моменты утончения их психики и общались с ними. Те выглядели как женщины и мужчины разного возраста, а также как дети. Это явно было столкновением миров, потому что обычно мы не видим существ бардо на тонком плане, для нас такое восприятие недоступно. Важно добавить, что обычно существа бардо, показывая себя живущим, взывали к ним о помощи.
У меня был подобный опыт, когда скончался мой отец в 2006 году. До этого я уже много лет занималась буддийскими практиками и кое-что понимала в методах помощи умершим. На 40-й день после смерти рано утром отец явился мне в каком-то полусне, и мы разговаривали на балконе моего дома. Я спросила, каково ему в бардо, и он ответил: «Плохо». Затем он сказал мне, что приходил в квартиру несколько раз и был недоволен тем, что его комнату заставили вещами. Это была правда: туда переставили мебель из другой комнаты, где были поминки. Он также сказал, что под его кровать кошка затащила мусор, и, когда мы проверили, оказалось, что это действительно так. В конце разговора отец сообщил мне, что переродится женщиной и будет служанкой в семье буддистов.
Смерть обычно вызывает у людей шок и горе. Они думают, что это конец их бытия, но в тибетском буддизме все по-другому. В буддизме, особенно в тибетском, считается, что смерть – это всего лишь смена физического тела, и то, в каком мире умерший воплотится в следующий раз, зависит от его добродетелей и духовной практики при жизни. Более того, во время умирания, когда грубые виды ума растворяются во все более тонких, в конце естественным путем проявляется наитончайший ум – ясный свет. Если его узнать, то будет достигнуто освобождение. Буддийские йогины при жизни усиленно занимаются медитацией, пытаясь добиться переживания ясного света, но это дается нелегко. При смерти же ясный свет проявляется сам, и, когда умерший погружается в его созерцание, он освобождается от круговорота бытия и всех сопровождающих его страданий. Именно поэтому йогины ждут смерть не как несчастье, а как драгоценный шанс достичь просветления.
Тибетцы относятся к вопросу смерти очень практично. Невзирая на их скорбь, они сразу же после смерти родственника или близкого человека начинают заниматься делом: в первую очередь, ежедневно зажигают много масляных светильников (или свечи), вплоть до окончания 49-го дня. Это делается от имени умершего для того, чтобы он накопил как можно больше благих заслуг и не переродился в одном из миров страданий. Каждую неделю в это время они приглашают в свой дом монахов для проведения погребальных ритуалов, самыми известными и действенными из которых являются джангва и шитро. Кроме того, принято ежедневно кормить умершего сжиганием поднесенной пищи – сур, и тогда, находясь в бардо, он не голодает и питается запахом этой пищи.
Благодаря помощи умершему во время этих ритуалов он не задержится в бардо и быстро переродится в одном из высших миров сансары или же попадет в чистую землю. Родственники обкладывают тело благоприятными мантрами, которые могут очистить его от дурной кармы и способствуют его благоприятному следующему рождению. Говорят, что, если после смерти о человеке никто не молился и не проводил очищающие обряды, он может из-за привязанности к оставленному телу так и не найти перерождение и на долгое время «зависнуть» в промежуточном состоянии.
Это основная причина, почему у тибетцев не принято хоронить умерших: их тела сжигают или предают «небесному погребению», разрубая их на куски и отдавая на растерзание плотоядным стервятникам. Потом все, что осталось от тела (кости и т. п.), измельчают и помещают в ступы, которые делаются из глины и символизируют просветленный ум будды. Эти ступы (ца-ца) освящают и помещают в расщелины скал на вершине горы. Считается, что это тоже гарантирует умершему благоприятное перерождение. Кроме того, когда тело предано огню или отдано на съедение хищным птицам, у покинувшего его сознания уже не остается к нему привязанности.
На тибетском языке книга написана так ясно и просто, что ее может воспринять любой человек, поэтому она предназначена не только для тибетских монахов и лам, а для всех. Если человек ничего не знал о буддизме и исповедовал другие религии или вовсе был атеистом, после смерти его в бардо в любом случае будут ожидать разнообразные видения – проявления глубинных пластов его психики, и они будут то мирными, то пугающими. Например, вместо божеств тибетского буддийского и индуистского пантеона (буддизм ассимилировал многих божеств древней Индии) перед ним могут предстать другие его «мыслеформы» – например, образы индейских и египетских богов. Впрочем, умершему могут явиться в видениях вооруженные бандиты, террористы, стоматологи с бормашинами, хирурги со скальпелями… Или даже чудовища из фильмов ужасов. Главное – не бояться этих видений, а понять, что это проявления сияния собственного ума, они не существуют в реальности. Подобное прозрение, или узнавание, предотвратит перерождение существа бардо в одном из шести миров сансары, где его вновь будут ожидать нестерпимые страдания.
Надо особо отметить, что свирепые образы гневных божеств в буддийском пантеоне совершенно не означают, что они намерены причинить кому-то вред. Это, как сказано в книге, те же самые мирные божества, обладающие великим состраданием к умершему, но они меняют свой облик на гневный только из-за того, что мирные методы не возымели своего действия. Поэтому гневных божеств и богинь с головами разных животных и птиц следует рассматривать как любящих родителей, которые воспитывают своего непослушного ребенка. Узнавание этого в бардо избавит умершего от страха и приведет его к освобождению.
Четкая структура Бардо Тхёдол отражает все этапы умирания, промежуточного состояния и процесса поиска нового рождения. На всех этих этапах у человека есть шанс освободиться от страданий сансары: в момент смерти, сразу после смерти, в бардо дхарматы или в бардо становления. В книге подчеркивается, что, если сам умерший или его духовный учитель в момент перед смертью применят особый метод пховы – переноса сознания в чистую землю будд (аналог христианского рая), ему не придется проходить через бардо со всеми его опасностями, и он будет спасен. Эванс-Вентц называет это «великим вертикальным путем» (a great perpendicular path).
Пхова, или «смена места», «вход в новое тело» – это йогическая практика медитации, используемая последователями Ваджраяны. Главная ее цель состоит к подготовке к переносу сознания в момент смерти через родничок на макушке, что обеспечивает слияние йогина с умом Будды Амитабхи и его перерождение в западной чистой земле Сукхавати (Дэвачен). Но метод этот работает только при условии, что умирающий полностью овладел им при жизни, либо за него это сделает опытный лама, которого просят оказать ему помощь. Пхову можно делать для себя, для других людей или для животных. Выполнять эту пронзительную и очень действенную практику при жизни нужно с осторожностью, так как она может привести к преждевременной смерти.
Если перенос сознания сделать не удалось, чтец Бардо Тхёдол будет ежедневно давать умершему сущностные наставления о встрече лицом к лицу с реальностью на всех этапах промежуточного состояния. В том случае, если умершему не удастся узнать реальность и карма вынудит его искать новое тело и место рождения, чтец подробно разъяснит ему, каких ловушек следует избегать, и тем самым поможет ему переродиться в теле человека, которое считается самым подходящим для достижения освобождения, и в самой благоприятной среде. Тогда в новой жизни он сможет вступить на духовный путь и навсегда покинуть сансару.
Таким образом, чтец Бардо Тхёдол несет на себе огромную ответственность за дальнейшую судьбу умершего. Нет никаких сомнений в том, что его слова должны быть искренними, и в сердце его должны быть большое сострадание и любовь к умершему человеку. Это надо учитывать и всем нам, тем, у кого будет желание помочь другим людям в самые критические моменты их существования. Неудивительно, что Падмасамбхава обращается к таким профессиональным чтецам с просьбой, чтобы их мысли были чистыми, концентрация и бдительность – устойчивыми. С другой стороны, он просит самих умерших не терять веры и доверия, если их родственники или ламы с монахами будут проводить ритуалы, связанные с их погребением, недостаточно правильно и чисто. Иначе, по его словам, возникший у них гнев мгновенно приведет их к рождению в низших мирах сансары – в аду, мире голодных духов или животных, и выйти оттуда они не смогут очень долгое время, тысячи лет.
В конце книги Падмасамбхава призывает чтеца читать ее на всех больших собраниях и распространять повсеместно. Это еще одно доказательство того, что содержащиеся в ней наставления предназначены не только для монахов, лам и буддистов, но для всех людей! И этим Бардо Тхёдол особенно ценен в наши дни, когда тибетский буддизм укореняется в России и в западных странах.
В «Тибетской книге мертвых», этом всеобъемлющем путеводителе по жизни и смерти, содержатся написанные изысканным языком рекомендации и практики, связанные с преобразованием наших повседневных переживаний, процессом умирания и посмертного состояния, а также помощью умирающим. Эти наставления – для всех, кто хочет мыслить шире, за пределами рамок представлений об обычной жизни. Его Святейшество 14-й Далай-лама говорил о книге так: «Этот необыкновенный труд будет служить источником вдохновения и поддержки для многих».
Я вполне допускаю, что в мой перевод тоже могли вкрасться ошибки и неточности, и полностью за них отвечаю. Не монополизируя свое право на окончательную истину и в духе Уолтера Эванс-Вентца, искренне надеюсь, что будущие поколения специалистов доведут перевод этого труда до совершенства.