С детства мне доставались роли образцовых девушек в спектаклях типа «Принцесса и Людоед». Погода была ужасная, принцесса была прекрасная – этот образ закрепился за мной в школьных кружках. Меня любили родственники, учителя, одноклассники, и я для этого ничего не делала – просто родилась голубоглазой блондинкой и была милым ребенком. Этого хватало лет до 9–10. Но с 1-го класса я ощущала себя совершенно иначе рядом с моим лучшим другом Лешей. Мы смотрели «Мортал Комбат», ужастики и на школьных переменах искали привидений и кошмарили друг друга историями про дьявола, рожденного в нашем мире, – выход фильма «Омен» пришелся на наши начальные классы школы, и мы пугали друг друга его пришествием.

В подростковом возрасте образ милого ребенка растаял, пришлось искать методичку «Как вести себя как девушка», которую, кажется, всем девочкам раздали, пока я отвлекалась на принцесс и привидений. А ведь именно ко мне целенаправленно применялась дрессура женственности: в пять лет меня отправили на индийские танцы, в восемь – на балет, а в 12 записали в модельное агентство. Меня учили держать спину прямо, быть грациозной, улыбчивой, привлекательной, мягкой. И внутри меня не крылось ни бунта против всего, ни ощущения, что я не в своей тарелке.

Занимаясь балетом, самое большое удовольствие я получала, когда выходила из студии, покупала гигантских размеров шаурму и поедала ее, выпятив живот, сгорбив спину и измазав лицо майонезом. Я чувствовала себя невероятно счастливой. В кружках я училась женственным движениям и искренне считала, что это некая разновидность игры, которую я умело могу отыграть на сцене, но для жизни она неприменима.

Поэтому, когда меня затолкали в модельное агентство, куда я ходила несколько лет, но не прошла ни одного успешного кастинга, я совершенно не понимала, что от меня требуется. Мне давали инструкции вроде «будь мягкой», «отпусти себя», «не зажимайся», «будь женственной», но откуда все это взять? Что конкретно вы от меня хотите? На танцах мне показывали движения, и я их повторяла. А как быть мягкой и не зажиматься? Это казалось сложнее, чем решать математические задачки – там хоть объясняли правила.

Я искренне не понимала, чего от меня хотят. Мои физические данные объективно хороши, тут я выиграла в генетическую лотерею, не спорю. Но мое сознание не могло с ними управиться. На сцене я играла возлюбленную Кришны Радху[2] весьма выразительно. Но как в жизни сыграть девушку? Неизвестно.

А вот в моей подруге, которая была неприметной в младших классах, прорастала невиданная женственность. В старших классах она стала мягкой, от нее теперь вкусно пахло, и вела она себя безупречно, легко, словно непрерывно находилась в свете софитов, даже если мы сидели за компьютером и ели бутерброды. Сейчас я понимаю, из каких элементов, процедур, жестов создавалась эта ультраженственная телесность, которая косила парней, попавших в радиус ее действия. Но тогда это казалось чудом.

В 11-м классе она превратилась в роковое создание. От моей же ауры принцессы уже ничего не осталось. Мое лицо обсыпали прыщи, и меня приучили к идее, что они должны заживать, а потому замазывать тоналкой их нельзя. И носить скрывающую их челку тоже нельзя. Это парадокс – для сцены меня учили краситься лет с семи-восьми, чтобы выглядеть красиво, но мне и в голову не приходило, что это можно применить к жизни. Когда я бросила ненавистный балет, то сразу поправилась. Там я пахала три раза в неделю по три часа в течение долгих лет и гордилась тем, что могу съесть четыре котлеты по-киевски за раз и пирожное на десерт. Мне казалось, это круто.

Насколько это было некруто, я поняла в выпускной год, когда влюбилась. Оказалось, что, кроме прочего, я пропустила уроки по следующим «предметам»: как общаться с парнями; как флиртовать; как наряжаться.

Старшеклассницей я так мечтала вернуться в тот возраст, когда меня все любили без усилий с моей стороны. Я жалела, что нельзя было остаться в статусе маленькой принцессы. Увы, окружение научило: девочку оценивают телесно. Я так же оценивала кошек: если кошка красивая, неважно, какой у нее нрав, ей все прощается. Но котенка не учат быть котом, у него нет выбора вырасти в нечто другое – нота, бинтуронга или крокодила. У людей не так. Человек – животное без специализации. У нас нет когтей, шерсти или клыков, готового образа поведения, вписанного в инстинкт. Поэтому нас приходится «конструировать» – воспитывать, обучать. Мы – существа, вынужденные создавать себе природу. И если котенок просто растет, то человек неизбежно становится проектом, в котором играет пассивную или активную роль.

Помимо этого, нас приучают хотеть жить по максимуму, но как жить свою лучшую жизнь, если ощущаешь себя толстой и с проблемной кожей? А одежда, которую покупаешь, выглядит на тебе нелепо и глупо, совсем не так, как ты рисовала в воображении? А если ты еще не очень умная и в школе учишься средне? Совершенно неясно, что делать с жизнью, в которой все невпопад. С телом, к которому не выдали инструкцию.

С годами я поняла: это чувство растерянности – культурное. Мы все живем в телах, которые общество непрерывно конструирует и оценивает. Нам кажется, что мы свободно выбираем, какими быть, но чаще просто следуем невидимым сценариям, придуманным задолго до нас.

Культ красоты – один из самых сильных культурных сценариев: он превращает внешность из сферы вкуса и удовольствия в обязанность. Это ситуация, когда что-то объявляется безусловно важным и правильным и человек чувствует, что должен этому соответствовать, даже если это причиняет напряжение или боль. Сегодня женщине все время дают понять, что с ее телом «что-то не так», его нужно улучшать, контролировать и исправлять, иначе она будто бы недостаточно ценна – для себя, для других и для общества.

Эта книга – попытка понять, как культура конструирует наши тела, когда мы этого не замечаем. Мы будем говорить о том, как идея красоты становится инструментом манипуляции в современном обществе, которое учит женщин оценивать себя и переделывать свои тела. Коварство заключается в том, что обыденное сознание искренне воспринимает это как «заботу» и «любовь к себе». Рассматривая тело через призму культа красоты, мы начинаем видеть его не как естественный факт, а как результат культурных норм и ожиданий. Поговорим о теле как о культурной конструкции.

И эта конструкция начинает формироваться буквально с рождения.