В 7.15 утра офицер шифровального отдела капитан Храпачёв принёс и положил на стол перед генералом Павловым жёлтый линованный листок с тревожно-багровым заглавием ШИФРОВКА. Опустив наголо бритую голову, командующий Западным особым военным округом внимательно читал то, что ему передавала Москва.

22 июня 1941 г. 04 часа утра немецкая авиация без всякого повода совершила налёты на наши аэродромы и города вдоль западной границы и подвергла их бомбардировке.

Одновременно в разных местах германские войска открыли артиллерийский огонь и перешли нашу границу.

В связи с неслыханным по наглости нападением со стороны Германии на Советский Союз

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу.

2. Разведывательной и боевой авиацией установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск.

Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить группировки его наземных войск.

Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100–150 км.

Разбомбить Кёнигсберг и Мемель.

На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налётов не делать.

ТИМОШЕНКО

МАЛЕНКОВ

ЖУКОВ

Дочитал до конца и снова стал читать, с начала.

Пять часов прошло с того момента, когда он получил первую директиву, написанную будто в растерянности, больше сбивавшую с толку, чем ясно говорившую, что делать, – и вот уже не было во второй директиве ни слова про провокацию и намёка на осложнения, которые не дай бог вызвать командующему своими неосторожными действиями, а было что-то новое, как будто там, в Москве, в Генштабе и в Кремле, за долгие ночные часы страшного напряжения, лихорадочного возбуждения и нервных обсуждений пришли к решению. И даже разозлились: «В связи с неслыханным по наглости…» И он как будто увидел Жукова, с тяжёлым взглядом чеканящего тяжёлые слова: «Всеми силами обрушиться… уничтожить…» – и отложил жёлтый листок шифровки. Но слова «война» в директиве по-прежнему не было.

В этой только что поступившей утренней директиве было ещё больше невозможного, чем в ночной.

Обрушиться всеми силами и средствами – но Павлов не знал сейчас, где его силы и средства, там ли, где их застало нападение, или там, куда они должны были выйти по его приказам, которые он успел передать ночью, пока была связь; не знал, что происходит с двумя дивизиями в Бресте, смогли ли они выйти из крепости или попали там в ловушку; не знал, что происходит на полигоне в Крупках, куда для учений вывел зенитную артиллерию; не знал, что сейчас предпринимает командир 22-й танковой дивизии Пуганов, который должен был вывести дивизию в район севернее Жабинки, но вывел ли? И что со стрелковыми батальонами, которым он ещё в мае приказал, оставив оружие, с лопатами выйти на строительство укрепрайона? И про авиацию на приграничных аэродромах ничего не знал и не будет знать до тех пор, пока не вернётся улетевший на границу для выяснения обстановки командующий ВВС Копец.

Павлов имел приказ Генштаба от 18 июня создать управление фронта и вывести его на полевой командный пункт. Срок – понедельник, 23-е. Он не стал ждать до 23-го, военно-полевое управление с его замом Курдюмовым, начальником оперативного отдела Семёновым и начальником связи Григорьевым уже ждало его распоряжений в Обуз-Лесне под Барановичами, но сейчас он не мог связаться с собственным ВПУ, потому что в трубке с самого утра опять было длинное монотонное гудение…

Ещё бы месяц-другой, и он бы всё успел; план-то у него отличный. Все пункты плана учений были бы пройдены, все траншеи отрыты, все резервисты обучены на сборах, все пулемёты пристреляны, все самолёты заправлены, все штабы укомплектованы, связь протянута в полях и лугах; и офицеры в штабах ждали бы приказа с трубками у ушей, артиллеристы стояли бы у лафетов, миномётчики готовы были бы достать мины из уже подвезённых лотков, а командиры мехкорпусов, не глядя на карты, назубок знали бы маршруты наступления до самой Варшавы. Но не случилось ещё одного месяца бодрой подготовки и сильной работы, а случилось то, что случилось. Вейган, старичок с тросточкой, жаловался, что ему не хватило двух недель, вот если бы на две недели раньше вызвали его из Африки, тогда он бы обязательно остановил немцев; а ему, Павлову, чего не хватило? Месяца? И он с гневом и досадой подумал о немцах. «Сволочи. Обманули».

Но рядом с этим чувством было в нём другое, такое, что он не смог бы сказать и жене: тайный упрёк тому, в Кремле, который тянул, медлил, не разрешал, не верил донесениям разведки, грозил карами и надеялся то ли обмануть немцев, то ли договориться с ними. И вот договорился.

И вспомнил Павлов, как в день, когда вышло заявление ТАСС, командующий артиллерией округа Клич в волнении, в запале, с возмущением говорил – почти кричал – ему: «Я Гитлеру должен верить? Фашистской сволочи?»

В двух директивах, полученных сегодня, когда там, на границе, у Бреста и Белостока, уже шёл бой и округ уже разваливался, погружался в хаос, – неразбери-бери, мать его! – когда одни части шли вперёд, а другие самовольно отступали, – так отчётливо, так явно читалось смятение ума и паралич воли того, кто бледный сидел за столом в Кремле с погасшей трубкой в руке и не решался дать приказ стоявшим перед ним Тимошенко и Жукову.

Командующий без связи – без глаз и ушей. Два из трёх штабов армий Западного округа пропали, Павлов не знал, где они и что с ними происходит, а третий штаб армии сообщил час назад, что противник прорвался и находится в полутора километрах, поэтому штаб переходит в другой район. И после этого связи с ним тоже не было.