Долгим взглядом твоим истомленная,

И сама научилась томить.

Из ребра твоего сотворенная,

Как могу я тебя не любить?

В порт Биркенхед Ларс Йоханссон прибыл на машине за час до отбытия судна. Уже светало. Гасли ночные фонари. В поисках легкой добычи низко кружили и переругивались хищные чайки. Через реку Мерси видны были огни просыпающегося Ливерпуля. Ларс сидел рядом с молодой женщиной, которую встретил в Риджентс-парк. Оба старались не смотреть друг на друга.

– Пора, – сказал Ларс, глядя в боковое окно машины на двухэтажный кирпичный дом с кафе на первом этаже.

– Значит так, – ответила почитательница Сервантеса, наблюдая за чайками. И было не понять, чего больше в этой фразе – сожаления о расставании или смирения перед его неизбежностью.

Позади была ночь в маленьком сельском домике, где-то в районе местечка Саймонсвуд в Западном Ланкашире, на берегу чудного заросшего пруда. Впереди – полная неопределенность.

– Спасибо, – вдруг произнес Ларс.

– Пожалуй, это самое нелепое слово для расставания, которое можно было бы придумать, – с трудом улыбнулась молодая женщина, и их взгляды наконец встретились.

Ларс порывисто привлек ее к себе, и их губы сцепились в длинном прощальном поцелуе.

Через пять минут судовой кок Ларс Йоханссон поднялся по трапу на танкер. Спустя минут сорок танкер отошел от причала…

Старпом много раз видел такие лица моряков с тоскливым взглядом после визита в какой-нибудь далекий порт. Ясен якорь, без женщины не обошлось. А опытному старпому для диагноза слова не нужны. Подошел к застывшему коку, похлопал по плечу, приободрил:

– Не надо штиля! Корабли уходят – гавань остается. Еще вернешься к этому причалу.

Кок странно улыбнулся.