Первые огни и свечи на задрапированных столах открытой террасы зажглись в шесть часов. Официанты, облаченные в военные мундиры, скроенные в стиле времен Великой французской революции, уже разносили шампанское, приветствуя первых гостей вечера.

– Нет, эта удавка меня сегодня добьет. – Андрей стянул с шеи бархатную бабочку и расстегнул несколько пуговиц на рубашке, освободив порозовевшую шею.

– Андрей, это же Ив Сен-Лоран! Я специально подбирала ее для тебя, именно для таких случаев. Ты должен ее надеть, посмотри вокруг – это неприлично. – Голос Элен звучал мягко, но настойчиво.

– То есть ты готова допустить мои страдания в угоду местным традициям? – усмехнулся Андрей, потирая красную борозду на шее, которую оставил галстук. – Посмотри – это же просто гильотина медленного действия.

Элен не ответила.

– Миша! Вытащи руки из карманов! – крикнула она сыну. – Французские мальчики никогда так не делают. Да, Михаель? – Она подмигнула ему.

– Но я же не францу-у-зик! – скорчил он гримасу, тщательно артикулируя последний слог, и еще глубже запихнул руку в карман.

– Вот видишь, Андрей, ты дурно влияешь на детей!

– Оставь их в покое, – мягко возразил он и потрепал тонкие косички Лизы. – Или хочешь, давай устрой нам революцию, французы же воинственный народ.

«Как быстро она принимает правила игры, как легко навязать взгляды, манеры и законы, – думал Андрей. – Еще немного, и она вовсе забудет, откуда она. Она забудет про Питер, про Москву, про прогулки по набережным в белые ночи, про свой университет, про Машку, вместе с которой защищала диплом. Еще чуть-чуть – и она сама поверит в то, что родилась в сердце Франции, что это щебетание и есть ее родной язык, а Эйфелева башня – любимое место для прогулок в юности».

– Я говорил тебе, что мы придем слишком рано. – Андрей щурился в лучах опускающегося солнца. Оно красиво сочилось сквозь плетеные изгороди террасы. – Взгляни вокруг, столы еще пустые. Мы сидим тут уже полчаса, как самые голодные.

– Ну что ты, мне просто хотелось увидеть все с начала до конца, это же все-таки национальный праздник. Чем больше мы будем окунаться в истоки жизни французов, тем быстрее мы проникнемся ею, сможем раскрыть их душу.

– Ну, вообще-то, мы сюда не веру менять приехали и не заниматься исследованием французской души. – Андрей вновь затеребил воротник рубашки. – Перестань поэтизировать. Это работа, Лена, это всего лишь бизнес. Быть может, сегодня мы живем во Франции, а уже завтра нам придется осваивать просторы Испании, или, например, Швеции, или даже Катара. И ты с тем же рвением бросишься изучать их душу?

– Но пока мы во Франции, Андрей, – испытывающее посмотрела на него Элен. – И ты знаешь, что такое Франция для меня!

Андрей знал. Элен восторженно разглядывала входящих на открытую террасу гостей и маленькими глотками, больше для вида, потягивала шампанское. Эта была та жизнь, о которой она всегда мечтала – торжественные приемы с кучей ритуалов и важными персонами. Здесь, облаченная в вечерний наряд, со сложным плетением в волосах, окруженная мужем и детьми, она чувствовала себя этакой графиней, матерью знатного семейства с полотна XIX века.

Дети, скучая, оглядывались по сторонам – еду еще не принесли, а апельсиновый сок уже успел надоесть. Миша уперся ногами в деревянное ограждение и отбивал в такт молодому саксофонисту, ненавязчиво наигрывавшему «Марсельезу». Тот в синем пиджаке и с набриолиненным чубом ходил меж столов и с улыбкой кивал только входящим гостям вечера.

Терраса наполнялась женщинами в коктейльных платьях, с пышными укладками. Мужчины отличались более свободным стилем. Некоторые торжественно несли на себе костюмы с бабочками, другие же, напротив, не удосуживались следовать высокому стилю и появлялись в свободных летних брюках с рубашкой навыпуск. Наверное, это туристы, или, наоборот, коренные французы, уставшие от светских условностей. Детей было немного. Видимо, дети не брали Бастилию, усмехнулся про себя Андрей.

На входе появилась молодая девушка с яркой копной волос, выкрашенных в кричащий розовый цвет. Худощавое тело было прикрыто зеленым платьем, не менее вызывающего оттенка. «Наверное, актриска», подумал Андрей, глядя, как девушка, взяв с подноса официанта бокал шампанского, присела за соседний столик.

Постепенно столики заполнялись – тягучая масса светского блеска и игривой пародии на него наполняла бокал, все еще переливающийся в лучах последнего за этот день солнца. А оно таяло, таяло под «Марсельезу», выдыхаемую хрупким музыкантом, которого едва можно было представить на поле боя.

К барной стойке подошла тучная женщина в пышном платье в мелкий рисунок. Все привыкли к ткани в горошек, в цветочек, на худой конец в клеточку. Но на ней было платье в маленькую Эйфелеву башню. Черные башенки на белом фоне. Андрей заметивший, как она колеблется между шампанским и вином, едва сумел сдержать смех; ему мерещился вихрь маленьких ги де мопассанов, в ярости тянущих руки к ненавистной достопримечательности. Она в замешательстве вздымала вверх свои толстенькие пальчики. Нет, все-таки вино, и, вооружившись бокалом, она отправилась к своему месту.

Но Элен было не до смеха.

– Сразу видно, с каким упоением европейцы следуют своим традициям, – прошептала она и с улыбкой кивнула саксофонисту.

– Ну да, традиция картавить и оставлять лишние буквы в словах, – отмахнулся Андрей. – А ты, кстати, знаешь, что у французов самый кровожадный гимн. Нет, ты только послушай! Ты его читала когда-нибудь, я вот решил поискать перевод: К оружию, друзья!.. Пора крови гнилой омыть наши поля! Вот как! Совсем не к столу. – Андрей схватил салфетку, раскрашенную в национальный триколор, и вытер губы. – Вот видишь, как надо любить отечество. – Он еще раз провел маленькой копией флага по губам, уделяя особой внимание уголкам, и смял салфетку в руке. – Ты не помнишь, туалетная бумага в нашем номере тоже была окрашена в эту трехцветную полоску?

– Прекрати этот цирк, Андрюша! – прошипела Элен, не роняя при этом улыбку. Она вечно использовала уменьшительно-ласкательную форму его имени, когда злилась. Словно приуменьшала его значение, превращая в провинившегося школьника, которого следует поставить в угол.

– Ты же знаешь, я всего лишь шучу. Тем более что цирка здесь вокруг не меньше, чем в моих словах.

– Не желаете говяжий эскалоп в креветочном соусе, мадам? – за спиной незаметно возник официант c безразмерным блюдом в руках, и его белые накрахмаленные манжеты напоминали двух чаек в бескрайнем море чревоугодия.

– Положите этому грубияну, иначе он сегодня не замолчит, – произнесла Элен по-английски и тут же добавила по-французски: – S'il vous plaît.

Андрей жевал кусок мяса, оно казалось ему слишком жестким, розоватая плоть была густо полита красно-коричневым соусом. А вот вино было неплохим. Французский «Совиньон», хорошо охладили, молодцы. Новозеландский, конечно, получше, невесомее, но в этом их коварство, набираешься незаметно, бокал за бокалом, веселящий дух свободы разлетается по телу и незаметно уносит его за собой. Так было за несколько дней до переезда в Париж. Прощальная встреча с бывшими компаньонами, теплый вечер и две корзины «Совиньона». Его тело, едва способное удерживать вертикальное состояние, доставили до порога дома, Элен, конечно, кричала, но не слишком громко – боялась разбудить детей.

– Посмотри, – Элен указала на седовласого старика с бокалом руке, – это же глава кинокомпании Pathé Frères.

Андрей оглянулся и увидел мужчину, которого уже видел сегодня по дороге в номер. Старик был одет в бежевый костюм, напомаженные седые волосы блестели в свете мерцающих огней. Весь этот торжественный наряд делал его старше, чем утром на улице, когда он стоял с идиотским цветком в волосах.

– Откуда ты его знаешь?

– Я читала его интервью в «Le Figaro». Просидела со словарем три вечера! Еще про него была заметка в журнале в самолете. Он известный человек. Андрей, боже мой, мы обязательно должны познакомиться с ним, это очень влиятельный человек! – Элен возбужденно схватила край скатерти и сжала его.

– Не сегодня.

Дай ей волю, она бы перезнакомилась тут со всеми. Что за дурацкая привычка тащить домой всех кого не попадя. Андрей прикрыл глаза – их просторная гостиная наполнилась толпами премьер-министров, продюсеров, кинозвезд, деятелей культуры и искусств, и прочих-прочих-прочих. Они сидели на пышных диванах, заняли все кресла, стулья, его любимый пуф; они окружили журнальный столик возле камина, топились возле подоконников и у входа, и ему некуда было протиснуться, некуда сесть, разве что незаметно исчезнуть из комнаты.

Не выходи из комнаты, не совершай ошибки.

В голове промчались строчки русского поэта Иосифа Бродского, кажется, его очень любила его мать. Но он все равно бы вышел.

– Дорогие друзья! Мы рады приветствовать вас на нашем празднике! – объявила в микрофон высокая женщина в пышном полосатом платье. – Вы знаете, что сегодня значимая дата в нашей истории. Именно этот день предопределил всю жизнь республики и французов.

Официанты безостановочно подходили с новым подносом яств. Их сложные названия сплетались в единый кроссворд. Жаль, Элен не взяла блокнот, куда могла бы занести все священные имена.

– Консоме с овощами для вас?

– Лосось с кресс-салатом?

– Карбонад по-фламандски?

– Антрекот по-бретонски?

– Рулеты из говядины, фаршированные свининой?

– Фрикасе с белым вином?

Андрей смотрел на разноцветную гору закусок и горячего на своей тарелке. Рука медленно тянулась к бокалу. Платье продолжало толкать речь со сцены. Жена восторженно щебетала, но он уже не слышал, что именно. Лицо саксофониста слилось с лицом розовласой девицы, толстыми щеками женщины-башни и блестящими волосами богатого старика в костюме. Они взялись за руки и водили хороводы в его уставшей голове. Он расслабился и почти не сопротивлялся. Переезд дался ему нелегко, и теперь, во время отпуска, хотелось хоть на время забыть все. Про споры с женой, глупый финансовый просчет, про сборы вещей, занявшие последние два месяца. Если бы она еще молчала. Молчала хотя бы иногда.

От огней и алкогольного дурмана у него кружилась голова. Казалось, жареная говядина начала осторожно пощипывать свежую рукколу на его тарелке.

– Еще белого вина, – обратился он к официанту. Тот кивнул и скрылся в баре.

– Ты опять слишком много пьешь, – слова пронеслись глухим эхом, Элен снова начала свою песню.

«Я слишком много пью, чтобы не слышать тебя», – хотел ответить Андрей, но снова промолчал.

«Vive Francia! Vive la liberté!» – раздалось на сцене, и зал воинственно подхватил.

Полузакрытые глаза пропускали яркое мелькание вокруг, но стоило лишь закрыть их полностью – и весь мир исчезал. Исчезала суета, реальность словно подменяли, а если сомкнуть ресницы чуть сильнее – можно было даже перестать слышать звуки. Да здравствует свобода! Мир существует, пока мы его видим. Андрей давно понял это и уже давно использовал этот прием. Стоило лишь Элен взять на октаву выше – и он был уже не здесь. Когда-то она была прелестной молодой девушкой, мило щебечущей в университетском дворике, где он ее и заприметил. Но с годами сила ее голоса росла, и он все чаще пребывал с закрытыми глазами, даже когда его веки не были сомкнуты.

Он сидел, облокотившись на стул, и зажмуривал глаза. Вечерний воздух наполнялся тысячами ароматов. Запахи блюд в руках официантов перемешивались с ароматами женщин. Их тут было множество, и у каждой свой аромат, еще сильнее распускавшийся с наступлением темноты. Они ходили туда-сюда: от сцены к столику, к барной стойке, заказывали коктейли, танцевали. Оголенные плечи и раскрасневшиеся от жары и алкоголя лица.

– Интересно, сколько мы уже сидим тут?

Атласные складки длинных юбок переливались в свете фонарей. Он закрывал глаза и вновь открывал их, их телодвижения складывались в разноцветный калейдоскоп, скорость движения частиц в котором и их форма зависели только от того, насколько быстро он хлопает глазами.

Андрей сидел, словно умалишенный, как ребенок, обнаруживший новую забаву, то ускоряясь, то сбивая темп, преумножая изображение и растягивая его. Внезапно погас свет, и голоса замолкли. Чья-то невидимая рука выдернула шнур из розетки, перерезала тонкий провод. По его телу пробежала дрожь. Он распахнул глаза резко.

Движения замерли, частицы хаоса испарились, в трех метрах от него в толпе зала промелькнула фигура. Лица было не видно. Но это была та фигура. Несомненно та. Сверкнуло плечо, по которому струились длинные волосы, она небрежно перебросила их за спину, обернулась и исчезла.

Колени разомкнулись, Андрей рефлекторно вскочил из-за стола, но, поймав недоумевающий взгляд Элен, приземлился обратно. Он схватил со стола недопитый бокал с вином и судорожно поглотил его. В висках отбивала барабанная дрожь.

– Здесь очень душно, пойду подышу, – пробормотал он и выскочил из-за стола.

Он пробирался меж танцующих тел, извивающихся, как языки пламени на костре языческого ритуала, к выходу с террасы, оглядываясь по сторонам.

Наверное, показалось.

Шаткие деревянные ступеньки террасы вели к морю. Он шел, глубоко вдыхая соленый воздух и широко открывая рот, чтобы заглотить его как можно больше. Ему хотелось заглотить море целиком, чтобы хоть немного прийти в себя. Вода упорно кидалась ему в ноги. Он сел на влажный песок и снял туфли, затем носки. И какой идиот придумал носить носки при таком климате? К вечеру и без того не слишком теплая вода успела еще немного остыть и приятно охлаждала ноги.

В кармане оставалась еще пара сигарет. Андрей лег на песок и закурил. Издали доносились голоса и музыка, но теперь они были далеко. А здесь – только шум накатывающих волн и пара едва заметных звезд. Море ласково касалось его ног. Андрей задремал.

Его разбудил легкий шорох позади. Кто-то шел по песку. Он приподнялся на локте и увидел развевающийся подол синего платья. Ветер теребил ткань, которая почти сливалась с морем, как будто море поднялось одной-единственной волной и вышло из берегов. Одной рукой придерживая подол платья, а другой – босоножки, приближалась девушка с длинными волосами. Люсьен.

«Мне кажется. Наверное, кажется». Он затряс головой, пытаясь сбросить мираж, картинку, что предстала перед ним. Люсьен, не сказав ни слова, села рядом на песок и вытащила из маленького кармашка над правой грудью сигарету. Андрей напряженно молчал, ему казалось, что холодная волна вот-вот смоет это странное видение. Она сидела, согнув колени, ткань платья приподнялась чуть выше щиколотки, ступни уже были отданы морю.

Видение не исчезало, она не растворялась в соленом воздухе.

Он сидел рядом, вдыхал ее цитрусовый запах и не мог пошевелиться, тело парализовала необъяснимая сила.

– Ты тоже не любишь маскарад? – вдруг спросила она медленно по-французски.

– Нет. – Он провел рукой по лицу в надежде хоть немного вытряхнуть дурман из головы и посмотрел на нее. – То есть я хотел сказать, что я просто очень устал. – Французский, столько лет мучивший его сначала в школе, а затем в университете, постепенно всплывал в памяти.

– Я видела тебя сегодня утром, ты выглядел странно.

Андрей промолчал.

«Красивые ступни. Очень белые для такого солнца. Интересно, как она сюда попала. Она шла за мной или ей тоже захотелось свежего воздуха?»

– Я тоже устала от этого. – Люсьен затянулась сигаретой и серьезно, без тени улыбки и кокетства посмотрела на Андрея.

Как странно, подумал он, ведь она идеально вписывается в интерьеры местного бомонда. Люсьен словно поймала его мысль и добавила:

– Устала, наверное, потому что варюсь в этом супе уже слишком давно.

– Ты, наверное, актриса? – спросил Андрей, хотя где-то внутри чувствовал, что актрисой она быть не может. Было что-то устойчивое и самодостаточное в ее взгляде и движениях, в отсутствии всякой фальши и игры.

– Нет, что ты. Я… – она замялась, – журналист, кинокритик, культурный обозреватель, или как еще можно назвать эту фигню.

Люсьен затушила сигарету и, привстав, зачерпнула ладонью соленую воду.

– Сегодня за ужином терраса была наполнена одиозными фигурами просто до отвалу. Сложно представить себе такую концентрацию влиятельных лиц из мира культуры и бизнеса. Ты, наверное, заметил это?

– Я не очень разбираюсь в этом, тем более я не слишком давно во Франции.

– Да? Как же тебя принесло сюда? – Люсьен встала и приблизилась к морю, придерживая подол платья.

Андрей не слишком любил рассказывать о своих делах, возможно потому что он с некоторых пор начал утрачивать интерес к ним. Они висели над ним как необходимость. Но тут он неожиданно для самого себя затараторил про ювелирную фабрику, про парижский филиал, про то, что в Ницце он лишь на кратком отдыхе перед серьезными делами в Париже. Андрей все бормотал и все думал, какой же он болван, что несет эту чушь перед красивой незнакомой француженкой. Внезапно напавшая разговорчивость была для него спасительным оружием, заслонкой – странный, почти животный страх перед этой незнакомой женщиной сковывал его, страх от того, что она была так близко и он вдыхает ее вместе с морской солью, растворенной в воздухе.

Неожиданно резко Люсьен оборвала его:

– Знаешь, мне в детстве очень нравилось купаться голышом, – и вошла в воду, волна ударила ее по коленям, и она отпустила платье, ткань легла на воду и словно растворилась в ней.

Андрей в недоумении замолчал. А она шла все дальше, пока вода не достала ей до пояса.

– Прости, – обернулась она.

Андрей ошарашенно смотрел на ее мокрый наряд.

– Я взяла несколько десятков интервью, улыбаясь и поддакивая, пытаясь вытянуть как можно больше слов, создать как можно более благоприятную обстановку, чтобы разговорить каждого героя. А они отворачивались, капризно отнекивались, напрашивались на льстивые комплементы. И мне так часто хотелось сказать им: заткнись, я ведь знаю, что ты мне сейчас скажешь, и мне это совершенно не интересно, и это никому не интересно. Но я продолжала улыбаться, изображать заинтересованность и обливать его любезностью. Прости, я прервала тебя. – Она ударила ладонями по воде, миллионы капель взметнулись в воздух, а затем посыпались на ее голые плечи, волосы и лицо. Она ударила еще раз.

– Этот мир, тот, – Люсьен указала рукой на террасу, – это ведь тоже мир бизнеса, ты поймешь. Только они продают и покупают искусство и культуру. Но единственное искусство, которым они владеют в совершенстве – это перебрасывание денег с одного счета на другой. Обрюзгшие лица, тонущие в сладком самообожании. В накрахмаленных рубашках со сводом непоколебимых правил. Кто из них мог бы сейчас вот так? – Люсьен подпрыгнула и нырнула под воду.

Несколько секунд Андрей стоял в оцепенении, когда она вынырнула и поплыла дальше в морскую темноту. Он стал звать ее. Она лишь обернулась и махнула ему рукой.

«Вот безумная, – подумал он и принялся расстегивать рубашку. – Еще не хватало, чтобы она тут утонула».

Когда она выходила из воды, мокрое платье прилипало к ногам. Андрею хватило света, тянущегося с террасы, чтобы увидеть очертания груди, проглядывающие через ткань. Он кинулся ей навстречу. Тело пульсировало после остывшей воды, на коже выступили мурашки. Он схватил ее за руку, случайно чуть сильнее сжал ее. Ей случайно чуть-чуть не хватило сил, чтобы отстранить его. Когда она подняла голову, чтобы взглянуть ему в лицо, он чуть опустил голову и попал точно в цель, в которую умышленно не целился, но которая сама невольно целила его на себя. Пара секунд. На его губах осталось несколько соленых капель.

– И что ты здесь забыл? – сказала Люсьен, кивнув головой в сторону праздничных огней, и резко отстранилась. – Не стоит воспринимать ничего здесь всерьез.

Люсьен подалась к нему, едва коснулась губами чуть колючей щеки, затем столь же порывисто выдернула руку и побежала в сторону отеля, мокрое платье волочилось по песку, оставляя едва заметный след.