Как, вы думаете, писательницы проводят тихие воскресные вечера?

М? В уютном кресле, непременно качалке. Если писательница не качается, то не писательница она вовсе. Под пледом. Теплый свет от торшера. Рядом остывает кошка и мурчит чашка. Или наоборот? Писательница расслаблена, она отдыхает от своих писательских дел, но все же немножко перекатывает, как бусинки, в голове идеи для нового романа.

Не. Совсем не так. Из всех совпадений с нашим вчерашним вечером – только торшер и кошка. Даже две.

После ужина Наследница приняла зеленую ванну. Ванна у нас сейчас зеленая, потому что я щедро лью туда хвойный настой в надежде на истребление вирусов, и это выглядит прикольно, будто мы купаем ребенка в шпинатном супе. После помывки Наследницы, не теряя времени и температуры воды, по японский традиции, омовение совершила и я, подбавив еще немного горяченькой.

Что примечательно: когда все помылись, в ванной пахло елочкой. Я пахла елочкой, Наследница пахла маленькой елочкой, которой холодно зимой. А во всем остальном доме почему-то пахло не чащей, не елочкой и даже не несчастной шишкой. Пахло так, будто у самого большого мишки в лесу понос двухнедельный.

Я сразу стала грешить на кошек. У нас их две, кушают, как за четверых, какают, как за весь кошачий род. Но кошки мылись со мной, есть у них такая слабость, подсматривать за мытьем кожаных. Да и не успели бы так навалить, чтобы можно было им за это навалять. Опытный мозг смекнул, что неприятность запаха может быть вызвана выброшенными в атмосферу города над Бугом салютиками близлежащих очистных сооружений, мусороперерабатывающего завода или мясокомбината. С таким соседством мы уже давно знаем, что колбаса до того, как попасть на наши столы, пахнет не очень. Но, когда я нюхнула в форточку, нос сообщил мозгу, что ароматные салютики у нас внутри дома.

Муж писателя в тот вечер делал все то, что должен делать писатель. Даже больше – он лежал под пледом в свете торшера и смотрел видосики. До его носа, а значит, и мозга пока ничего не дошло. Но я со шлейфом из таинственного леса и совершенно отчетливой вонью какашек ворвалась в комнату. Он глянул на меня. Я глянула на него. Я увидела, как расширились его ноздри, зрачки и немного сознание.

Есть такой Феномен Пруста: способность запахов провоцировать воспоминания. Чаще всего это имеет отношение к каким-то приятным воспоминаниям. Например, меня возвращает в беззаботное детство запах свежеокрашенных лавочек. А запах пиццы всегда напоминает первое в жизни море в Болгарии. Но мозг – не дурак. И наряду с приятными запахами он запоминает и всякие неприятные. Особенно, когда неприятные случались часто.

В тот вечер у нас с Садовником не на шутку разыгрался коллективный феномен Пруста. Мы хором процедили сквозь зубы «канализация», потому что такое уже случалось в нашем доме, и рванули в подвал.

Сейчас небольшое лирическо-сантехническое отступление. По нашей улице в частном секторе в Бресте однажды семимильными шагами шел прогресс в виде центральной канализации. И знаете, что он сделал с нашим участком? Правильно! Он его перешагнул. Поэтому, чтобы семье мыть посуду и какать вдоволь, мой папа придумал систему – местная кнэска. Кнэска – это канализационно-насосная станция, а точнее просто яма-колодец у нас во дворе около забора, в которую веселым журчащим потоком стекает все непотребство из дома, а два насоса и куча электрики все это дело подгоняют в общую городскую какашечную трубу, которая от дома далеко, да еще и выше по улице. И вот уже 10 лет мы на эти насосы молимся, пестуем[8] их, проверяем и заклинаем, чтоб работали исправно. Но, как полагается технике, работающей с дерьмом, часто и работает она дерьмово. И, когда один насос вдруг останавливается, его дело должен подхватить второй. Но и второй может не включиться.

– А что будет тогда, Аня? – спросит читатель.

А тогда все, что ты слил, будет копиться, и в какой-то момент потечет к тебе обратно и вытечет в доме в самой нижней точке, откуда может. У нас это сифон душевой в подвале.

В 23:30 мы увидели, как весь подвал плавал в совсем не той туалетной воде, какую мы обычно представляем. Зато немного зеленой. С хвойным настоем. Плыли вещи, плыл матрас, два ковра прям мимо нас.

– Мяу! – сказали кошки, готовясь к прыжку в мутную воду. Откуда у них такая любовь ко всему вонючему, науке доподлинно неизвестно.

– Что делать? – спросил Садовник.

– Лаванду спасай! И прячь кошек! – крикнула я и прямо в любимых плюшевых тапках и халате побежала к коробкам.

Мы успели вовремя, пока вода не залила весь подвал и комнату с материалами, и не потеряли в хвойно-отстойном потоке весь наш сухой урожай. Но еще до часу ночи со слезящимися глазами собирали, выносили, вытирали и мыли наше вонючее подземелье.

Знаете, что особенно сближает супругов? Не много лет брака, не дети и не походы к психологу. Крепче всего сближает ночной воскресный сбор стоков тряпкой в ведро.

Мой Садовник – мой герой! Как он орудовал детским розовым полотенцем, попавшимся в тот момент под руку! Как он смело и технично выносил на улицу одно ведро за другим! Потом он что-то там на кнэске включил, выключил, повернул, и насосы загудели, непотребство утекло и только несколько луж на полу и все еще крепкий аромат всех туалетов мира напоминал о происшествии.

Без сил и рецепторов в носу мы упали на кровать и заснули крепким сном. Всю ночь мне снился хвойный лес и то, как сильно я люблю Садовника. За все, что было и плыло между нами.