Из предыдущих глав мы видели, до какой степени Императрица Екатерина напрягала все усилия довести борьбу со Швецией до конца, и в каком беспокойстве она проводила дни, стараясь чем-либо улучшить политическое положение России, выдерживавшей две войны и интриги Пруссии и Англии. В Казначействе было мало денег, затраты требовались большие, и флот наш терпел необычайные недостатки. Вера и молитва поддерживали Императрицу, а окружающие ее падали духом и смущали лишь великую Монархиню.
Весть о появлении у Ревеля шведского корабельного флота в числе 26-ти судов окончательно перепугала Императрицу{I}. Она сделала немедленно распоряжение о посылке войск для защиты Кронштадта и повелела поспешить Кронштадтской эскадре с выступлением{II}. 5 мая адмирал получил от графа Безбородко следующее письмо:
“Самые точнейшие и строжайшие даны предписания, чтобы не только 10 кораблей, во флот назначенные, но и сколько можно в прибавку, из определенных для резервной эскадры, как наискорее отправлены были к вашему превосходительству и чтобы г-н Круз наставлен был преодолеть все затруднения в соединении, исполняя Ваши приказания. От искреннего сердца желаю, чтоб сие пособие впору поспело и чтоб ваше превосходительство в случае наступления неприятельского имели добрый успех к вашей славе и пользе. Мая 3 дня. Царское Село”.
Но взглянем несколько на то, что делалось в Кронштадте. Все суда, поврежденные и испорченные в кампанию 1789 года, были препровождены в Кронштадт в конце октября месяца. Несмотря на распорядительность и энергию командира порта Пущина, мало что могли успеть исправить к открытию вод. Для адмирала Чичагова готовилось 11 кораблей и 2 фрегата, которыми должен был командовать вице-адмирал Круз, и в резервную эскадру последнего были намерены отделить 8 кораблей, 6 фрегатов и до 30 малых судов. Все верфи Кронштадта были заняты постройками, так как готовились еще гребной флот, плавучие батареи, шебеки, канонерские лодки, многие другие суда, а также новые корабли и фрегаты. Позднее пребывание флота осенью в море отразилось на здоровье флагманов и офицеров, так что один вице-адмирал Круз должен был работать вместе с командиром порта Пущиным. Но, как упоминалось мной в предыдущих записках, вздорный характер вице-адмирала Круза мешал всегда успеху в делах, раз только он прикасался к ним, и это не замедлило подтвердиться и в данном случае. Пущин, как старший, не хотел подчиняться ему, а последний не исполнял приказаний командира порта. Граф Чернышев неоднократно в разговорах жаловался моему отцу на обоих, но примирить их не было возможности. Между тем каждый день был дорог, столько предстояло еще забот и хлопот. До 7000 рекрут пришлось принять на флот, распределить и обучить. Вся артиллерия требовала починки, сортировки, а имущество полной замены новым. Младших офицеров, т. е. мичманов, почти наполовину недоставало во флоте, потому последовал ускоренный выпуск гардемаринов, которые, в сущности, по малолетству и не могли быть произведены в офицерский чин. За недостатком матросов отняли от офицеров даже их вестовых. Два корабля из резервной эскадры, несмотря на все принятые и крайние меры и также вооружение их, должны были остаться в Кронштадте, так как нельзя было уделить на них ни одного солдата. Наконец весь порт, с уходом эскадры в море, оставался беззащитен и без присмотра; во всем Кронштадте нельзя было бы отыскать роты солдат{III}. Между тем в Петербурге весьма побаивались, чтобы шведы не появились перед Кронштадтом, или адмирал Чичагов будет обойден или оттеснен ранее соединения эскадр.
Наш гребной флот также был разделен на две части: передовой отряд под командой бригадира Слизова зимовал в Фридрихсгамской гавани, а главные силы в Выборге. В обеих гаванях с поспешностью строили канонерские лодки и другие суда, но и здесь во всем встречался недостаток, не только в снаряжении, обмундировании, провианте, но и в людях, и в лесе. Тревожные слухи, шедшие от шведов, заставляли спешить нетерпеливого и вообще сумасбродного командующего всем гребным флотом принца Нассау-Зигена, который не был способен на серьезный труд и нисколько не помогал своим подчиненным. Он только умел жаловаться Императрице и претендовать на администрацию. К открытию кампании в галерный флот были определены еще вице-адмирал Козлянинов, контрадмирал граф Литта и капитан Дениссон[264].
Храповицкий Александр Васильевич
В начале апреля месяца стояла теплая погода, так что Кронштадтская гавань начала очищаться от льда. На кораблях закипела работа, и стали поспешать с вооружением. 11 апреля вдруг переменился ветер, и наступила небывалая в это время года стужа. Вода упала, гавань и канал покрылись льдом, и настолько толстым, что люди могли свободно по нем ходить. Стопушечные корабли, стоявшие у ворот Купеческой гавани, сели на мель, и пришлось их разгружать, дабы они могли выйти на рейд. Лед окончательно вскрылся только 30 апреля. На другой же день распространился слух о приближении шведского флота к Ревелю{IV}.
Вот в каком положении была Кронштадтская эскадра, когда разыгрывался бой у Ревеля. С этой минуты она стала вытягиваться из гавани{V}. Последствием поражения неприятеля 2 мая был приказ, чтобы резервную эскадру готовили к выступлению вместе с действующею. 7 мая последние суда Кронштадтской эскадры были выведены на рейд, так что всего имелось наготове 17 кораблей, 4 фрегата и 2 катера.
8 мая к адмиралу Чичагову прибыл курьер от вице-адмирала Круза. Последний сообщил, что он ранее 13 числа не может вступить под паруса{VI} и получил указ такого содержания:
“… что, ввиду разных происшествий, рановременного появления неприятельских сил в Финском заливе стало необходимым переменить план морских действий, по крайней мере до той поры, когда все будет приведено в надлежащее положение. Флот неприятельский, по достоверным известиям, состоял из 28 трехмачтовых судов, между которыми, кроме фрегатов, полагают, что было 18 или 19 кораблей. При одержанной 2 мая над ним победы нам достался в плен один 64-пушечн. корабль, 2 корабля, ставшие на мель и другие три, потерпевшие сильные повреждения: неизвестно, в состоянии ли будут выйти в море. Один, оказавшийся на мели, сожжен и взорван.
Все это заставляет думать, что наше вооружение, отправленное из Кронштадта, весьма достаточно для действия против неприятеля, потому еще более, что в настоящее время соединятся как часть, адмиралу Чичагову принадлежащая, так и те суда, которые для резервной эскадры положены, и что между первыми немалое число 100-пушечных кораблей, дающих большое преимущество пред неприятелем. Поэтому, как только эскадра будет готова, то, нимало не медля, вице-адмирал Круз имеет с помощью Божией отправиться в море искать неприятеля, атаковать его и стараться одержать успех. При соединении с адмиралом Чичаговым — должен быть у него в полном подчинении…”
В ответ адмирал Чичагов написал ему следующее наставление:
“1. Как скоро Кронштадтская эскадра выступит в море, то в то же время имеете вы отправить ко мне нарочного о том с уведомлением, при каком ветре, в котором часу и в каком числе кораблей отправитесь; а подходя к Гогланду, имеете послать судно к устью реки Наровы для зажжения огней, которые, следуя по учрежденным ради того маякам, по уверению береговых начальников, находятся во всякой исправности, так что посредством оного узнаю я о прибытии вашем с эскадрой к означенному месту.
2. Как скоро примечено мной будет, что движения неприятельского флота клонятся, чтоб идти навстречу Кронштадтской эскадре для воспрепятствования к соединению нашему, в сем случае с Ревельской эскадрой буду я его преследовать в таком расстоянии, в каком можно будет мне быть, не теряя из виду его флота и не подвергая себя опасности, если же неприятель, приметя за ним мое плавание, захочет обратиться и напасть на мою эскадру, тогда я, смотря на обстоятельства и соразмерность сил его с своими, если решусь при помощи Божией выдержать с ним сражение, или буду уклоняться от оного до тех пор, пока не увижу приближения Кронштадтской эскадры. Сойдясь на такое расстояние, что надежно будет, соображая по ветру, друг другу помочь, можно будет решиться и нам сделать нападение. Такое же расположение рекомендую и вам. Если же неприятельский флот, усмотря движение обоих наших эскадр, по выдержании уже со мной минувшего сражения, не осмелится напасть ни на одну из оных, то в таком случае без всяких препятствий обе эскадры надежно соединены будут.
В предосторожность к примечанию вашему извещаю, что при входе в Ревельскую бухту на мелях Наргенской и Восточной-новой вех не поставлено.
3. Нужно также, чтоб вы употребляли те самые сигналы, кои от меня даны были на прошлогоднюю кампанию и которые имеются как у г-на вице-адмирала и кавалера Сухотина, так и на других кораблях, каковые на первый случай нашего соединения употреблять буду.
4. Если обстоятельства дозволят по соединении нашем сделать нам генеральную боевую линию, то, следуя порядку, имею я с моею эскадрой занять место в кордебаталии, ради чего нужно вам разделить свою эскадру на 2 дивизии, долженствующие составлять авангардию и ариергардию; приказать им иметь флюгеры — первой синие, а второй простые, по которым можно будет различать корабли авангардии и ариергардии.
5. Вещи зажигательные, как то: бомбы и брандскугели, надлежит иметь в готовности, ибо и неприятель в прошедшем мае 2 числа имел намерение употребить оные против нас, что можно было заключить по найденным в пленном корабле на шканцах приготовленным брандскугелям, а потому и мы при удобном случае действовать ими не упустим[265]…”
9 мая произошла фальшивая тревога. Штурман Суропского маяка дал знать адмиралу, что великое число гребных неприятельских судов направляют свой путь к Ревелю. Мой отец, заключая из этого, что шведы намерены сделать высадку, выслал вперед два катера и дал о том знать находившемуся в Ревеле с казаками генералу Волкову. Сухопутные войска, помещенные на корабли, были приготовлены к свозу на берег, но вскоре с того же маяка пришло известие, что усмотренные на море суда оказались рыбачьими лодками. 10 числа по донесению крейсеров неприятельский флот был виден к стороне Свеаборга. Пленный корабль “Принц-Карл” под командой капитана Гревенса сегодня введен в линию. С прибывшим из Петербурга курьером адмирал получил следующий Высочайший рескрипт и приложенное письмо графа Безбородко:
“Василий Яковлевич! Какое дано от Нас предписание генерал-майору и Ревельскому губернатору Врангелю, усмотрите из приложения. Учреждение маяков, в оном упоминаемых, признали Мы нужным на тот конец, что если вице-адмирал Круз приближится к неприятелю и готов будет вступить с ним в сражение, могли оные служить сигналами, между вами условленными, о чем вы с ним заблаговременно снестись и, посредством береговой связи, всякие нужные ему наставления подавать можете. Пребываем впрочем вам благосклонны.
Екатерина в Царском Селе мая 8 1790 года.”
Помета В. Я. Чичагова: Получено 10 ч. около полудня.
Приложение. Копия.
“Господин генерал-майор Врангель. Вице-адмирал Круз с эскадрой Кронштадтской отправляется в море на действия против неприятеля. До соединения его с частью флота, находящеюся в Ревеле под командой адмирала Чичагова, нужно, чтоб между обоими сими начальниками сохранено было берегом безопасное сообщение; и для того повелеваем вам по сношению с ними, во-первых, учредить по берегу в границах губернии, вам вверенной, и на островах, где прилично, маяки; а затем поручить капитанам исправникам и нижним земским судам, чтобы они, шествуя, так сказать, глазами за плаванием помянутой эскадры, давали знать от одного уезда до другого для уведомления чрез посредство ваше адмирала Чичагова, где эскадра видима, и в случае надобности по требованиям его и начальника той эскадры делали надлежащее из означенных маяков употребление, да и вообще приказания сих начальников в точности исполняли, наблюдая притом, дабы учреждаемые маяки, служа нужной осторожностью и знаками морскому Нашему вооружению, не наносили жителям напрасной тревоги”.
В своем письме граф Безбородко сообщал важные известия.
“…Посылаемый с сим указ о репортовании, что с флотом шведским делается, подписан и запечатан уже был до прибытия г. капитана Саблина[266]. Нетерпеливости сей причиной было известие от г. бригадира Слизова, полученное вчера, что король в 150 гребных судах его атаковал в ночь на субботу. У Слизова было 70 канонерских лодок, на которых ни одного солдата, кроме роты бомбардир, не было, а весь экипаж состоял из 100 матросов и 700 вольнонаемных мужиков; он вздумал драться против войска и тем себя довел до того, что, выстрелив пушечные заряды, принужден был уйти в гавань Фридрихсгамскую, сжегши некоторые суда, а несколько и неприятельских. Король не мог ничего Фридрихсгаму сделать, для того что там начали оберегаться, да и войска наши пришли; от сего-то и вышла перемена временная в плане, как изволите увидеть из указа к г. Крузу.
Ежели ваше превосходительство найдете нужным что-либо для господ капитанов сделать, особливо же отличившимся золотые шпаги, то дайте мне знать письмом, которое мог бы я представить Ее Величеству.
Так показалось в Петербурге первое известие о сражении бригадира Слизова 4 мая у Фридрихсгама, но в действительности оно заслуживало большого удивления и громадной похвалы. Шведы со своим многочисленным гребным флотом были давно готовы и ждали лишь открытия нашего рейда, чтобы напасть всей массой на отряд бригадира Слизова. План короля состоял именно в том, чтобы по частям разбить наши силы, и как только рейд в шхерах открылся 2 мая, на другой день к вечеру Слизов получил уже известие от передового судна о неожиданном появлении неприятеля. С необычайной быстротой он привел все свои суда в полную готовность к сражению и в тот же вечер разместил их на позиции, где и собрал подчиненных на совещание. Если бы он остался защищать Фридрихсгамскую гавань, то ему бы пришлось отдать неприятелю три самые большие судна, которые по глупости принца Нассау-Зигена были оставлены на зимовку в Фридрихсгаме и по мелководью не могли иначе стать, как значительно впереди, между островами. Оставить эти суда без защиты, подарить их неприятелю, было бы преступлением, вопреки закону и чести, а потому долг требовал сражаться на позиции. Наконец, прятаться у стен крепости не имело смысла, так как гарнизон состоял лишь из больных и старых солдат. На основании этих доводов бригадир Слизов и его подчиненные решились защищаться до последней крайности и умереть на своих постах.
В ночь на 4 мая шел дождь, и никаких наблюдений за неприятелем невозможно было делать. В 3 часа утра Слизов сам отправился осмотреть неприятельский флот и насчитал до 154 судов, стоявших по обе стороны острова Вехемуста. С проблеском света неприятель стал подвигаться вперед, а в 4 часа утра открыл сильную канонаду по всей линии. Почти вчетверо сильнейшая шведская артиллерия закидывала снарядами, но бригадир Слизов не спешил ответами, чтобы сохранить запас ядер. Наконец, когда неприятель приблизился на картечный выстрел, наши дали дружный залп и завязали жестокую стрельбу с самой ближней дистанции. Три часа продолжался этот упорный бой, и левый фланг неприятеля стал отступать, но это случилось, к несчастью, в то время, когда запасы наших снарядов пришли к концу. Лишь только шведы заметили, что выстрелы наши смолкают, они снова пошли в атаку. Настал решительный момент и, боясь обхода фланга, бригадир Слизов дал сигнал отступления под прикрытием дыма от холостых выстрелов, которые производились по его же приказанию. С больших судов и тонувших малых от повреждения сняли команды, и таким образом весь отряд отступил. Ночь прекратила всякое преследование неприятеля. Уезжая с больших судов, их зажгли, но шведы успели потушить пожар и овладели тремя полупрамами, значительно поврежденными их же выстрелами. Мы потеряли всего до 26 судов, из которых целых насчитывалось до семи малых. В плену осталось 150 человек, в том числе 8 офицеров, а убитых 65. Эти 8 офицеров все были командирами судов и попали в плен только потому, что исполнили свой долг и, отправляя команду на шлюпках, остались последними без средств к передвижению. Раненых насчитали 27 человек. Шведский король послал своего адъютанта парламентером к коменданту Фридрихсгама фон Эку[267] с предложением сдаться, но пока мелкосидящие суда приблизились к гавани, вход которой успел загородить тот же Слизов, к нам пришел на подкрепление целый полк. Не желая заниматься осадой, шведский король, оставшийся хозяином в шкерах, предпринял высадки в нескольких местах, которые отражали постоянно наши сухопутные войска{VII}.
Но вернемся снова к Ревельской эскадре. Адмирал, опасаясь, чтобы не произошло какой-либо ошибки или обмана со стороны неприятеля в извещении его о приходе Кронштадтской эскадры к Гогланду, послал 11 мая к Нарве исправного и знающего свое дело лейтенанта Быченского[268], приказав ему избрать такое возвышенное место, откуда бы он мог видеть Гогланд, и как скоро усмотрит прибытие к оному Кронштадтской эскадры, или какие неприятельские суда, то немедленно обстоятельно уведомлял бы адмирала чрез расставленных по маякам казаков.
14 числа наконец пришло донесение капитана Тимашева[269], следившего за неприятелем, что шведский флот скрылся. Адмирал, приготовляясь к походу, поручил, в случае своего отбытия, начальство над портом коменданту Ревеля генералу Воронову. На другое утро для вернейшего осведомления о неприятеле мой отец послал катер “Нептун” под начальством капитан-лейтенанта Скотта[270], которому приказал внимательно осмотреть, не откроется ли где неприятельский флот, и если ничего не усмотрит, то продолжать плавание до Свеаборга и затем вернуться назад. Катер этот по выходе за Нарген, увидя лавирующий шведский корабль и около него фрегаты, не мог продолжать своего пути и потому явился обратно к флоту.
К вечеру были доставлены адмиралу письма графа Чернышева и вице-адмирала Круза от 13 мая. Последний уведомлял, что эскадра его снимается постепенно с якоря, уходит с рейда, и им получено повеление о выступлении в указанный путь{VIII}. Вот что ответил адмирал графу Чернышеву:
“… Неприятель при мрачной погоде с 14 числа нами не виден, а командующий посланным от меня катером, два часа назад возвратившийся, уведомил, что неприятельского флота нигде не видал, а усмотрено им к Кокшеру одно большое и другое малое судно без флагов, вероятно, их крейсеры. По сему судить должно, что неприятель плавание свое направляет навстречу нашей эскадре, а потому г-н Круз должен был осторожен, ибо, хотя я и готов отправиться вслед за неприятелем, но теперь у нас маловетрие, а иногда и совершенный бывает штиль, и так пасмурно, что крейсеров наших у Наргена не видно. Почему опасность состоит, чтобы таковая штилевая и мрачная погода не воспрепятствовала заранее прийти на вид к неприятелю и чтобы при сумраке слишком с ним не сблизиться, пока обе наши эскадры не будут между собой в недальнем расстоянии. Не окончив еще сего письма, получил с берега через губернатора уведомление, что неприятель виден был в числе 26 больших трехмачтовых судов между Колбодегрунта и Енгольта, направляющим плавание свое к Гогланду, и уже скрывается из виду…”[271].
На основании таких важных сведений адмирал на следующее утро, 16 мая, со всею эскадрой снялся с якоря и, несмотря на неудобный, весьма тихий ветер, перешел к острову Наргену, чтобы, в случае скорой надобности, идти в море. Перед отправлением он послал Императрице донесение: “Ожидая дальнейших известий о местопребывании Кронштадтской эскадры и неприятельского флота, за нужное почел я до выступления моего в море сделать распоряжения”. Далее он перечисляет, какие распоряжения, а именно, что в случае желания неприятеля вновь отдельно напасть на него, он вернется в Ревель, а если потребуется идти в море, то держаться в таком строе, чтобы можно было привести себя в боевой порядок, с которой бы стороны нечаянно появившийся неприятель не вздумал напасть. “По неудобности иметь в сих обстоятельствах, — писал адмирал, — тяжелые суда при эскадре, подвергающиеся опасности отстать от оной и попасть в руки неприятеля, рассудил я за нужное два бомбардирских корабля, три катера, госпитальное и транспортное судно отослать в Ревель, сняв с них некоторое число людей, в коих за укомплектованием пленного корабля “Принца Карла” имеется по эскадре недостаток, простирающийся до 1600 человек. На случай же в помянутых судах надобности предписал я главному над Ревельским портом начальнику содержать их в исправности для присылки во флот по первому требованию. В сей день я получил от графа Чернышева известие, отправленное ко мне от 14 числа сего месяца, что из Кронштадтской части флота Вашего Величества 7 кораблей, за переменой ветра, повеявшего с противной стороны, не могли вступить под паруса и остались на рейде. Посему полагаю, что и вице-адмирал Круз по выступлении с передними кораблями не мог, поджидая их, уйти далеко от Кронштадта. Не зная, однако ж, о том достоверно, просил я помянутого графа Чернышева уведомить меня по крайней мере о сих последних семи кораблях, когда они снимутся с якоря”.
В уверенности, что Кронштадтская эскадра раньше соберется, чем пойдет в море, адмирал успокоился, имея понятие о положении вице-адмирала Круза и зная, что ему нельзя еще подвигаться вперед не только по случаю маловетрия, но и по несвоевременности. Поэтому он писал гр. Чернышеву: “Желательно бы, однако же, было, чтобы г-н Круз со всею частью флота находился неразлучен, ибо неприятель, пользуясь способным ветром, может решиться пройти Гогланд, а я теперь, снявшись с якоря, хотя и не при весьма способном ветре, но лавируя, приблизился к Наргену, и если что не воспрепятствует к выходу из узких мест, то пойду вслед за неприятелем”[272].
16 же мая адмирал получил следующее письмо от Императрицы: “Поспешаю уведомить Вас, что часть флота нашего в 17 кораблях, в том числе пяти стопушечных, четырех фрегатах и двух катерах под начальством вице-адмирала Круза при вице-адмирале Сухотине{IX} и контр-адмиралах Повалишине и Спиридове, сего утра благополучно из Кронштадта отправилася при ветре зюйд-остовом. Мы просим Бога, чтобы Он поспешествовал Вам в предприятиях против врага нашего”.
17 числа с одного из маяков, расположенных в окрестностях Ревеля, приметили три военных корабля, из которых один трехмачтовый. Тотчас послали катер для обозрения их, и таковые были признаны за неприятельские крейсеры. Адмирал принимал все возможные меры, чтобы иметь сведения о флоте: способнейших офицеров разослали по берегу для наблюдения и скорейшего сообщения их.
Вообще вопрос о своевременном получении сведений, где находится эскадра вице-адмирала Круза, был более чем важен, и при средствах, какие имелись тогда, всякая передача встречала большие затруднения и требовала много времени. Неприятель занимал центральное положение, разделяя собой два отряда, которые в отдельности рисковали быть разбиты, но вместе, действуя с противоположных сторон, должны были и могли совершенно уничтожить неприятеля. Кронштадтская эскадра наступавшая ограничивалась в деле соединения, так сказать, одной посылкой адмиралу Чичагову уведомления о выходе из порта, исполнение трудной задачи всецело ложилось на Ревельскую эскадру. Ей нужно было уловить момент, когда броситься в тыл неприятелю, и это момент по времени чрезвычайно непродолжительный. Явись она часом раньше, и шведы могли атаковать втрое сильнейшею силой. Если бы ветер не был попутным, эскадра досталась бы целиком неприятелю, при попутном ветре для отступления шведы с более совершенными своими кораблями и более ходкими могли нагнать, заставить принять бой, и Кронштадтская эскадра не в состоянии была бы догнать неприятеля и подать помощь своим. Оценивая вполне еще по множеству причин трудность своего положения, адмирал Чичагов, естественно, употреблял все усилия, чтобы знать, где находится Кронштадтская эскадра, и, согласно с получаемыми показаниями, рассчитать время, когда ему покинуть Нарген. Ввиду того, что 17 мая не получилось никаких сведений, он написал в Ревель генералу Волкову, спрашивая, не имеет ли он от своих казачьих объездов донесений, где шведский флот теперь находится. Крейсерам было невозможно вступать в бой со шведскими крейсерами, гнать их и отдаляться от своей небольшой эскадры.
18 мая адмирал получил уведомления с разных сторон. Генерал Волков донес, что неприятельского флота нигде не видно. Фон дер Пален[273], посланный для наблюдений от губернатора, сообщил, что шведский флот 16 числа был виден лавирующим между малыми островками Стеншера и Экгольма, лежащих неподалеку от Гогланда. Адмирал, удивленный, что лейтенант Быченский ничего о том не доносит, послал спросить его, подлинно ли неприятель в тот день был виден у островков. Курьер от графа Чернышева привез письмо, которым сообщалось, что задержанные на рейде 7 кораблей Кронштадтской эскадры выступили в море 15 числа. Так как все это время продолжались западные ветры, противоположные вице-адмиралу Крузу, явилось предположение, что Кронштадтская эскадра не могла далеко уйти, между тем как неприятель, которому ветер был попутным, в состоянии был значительно приблизиться; но неприятель все-таки держался вдали и, так сказать, на половине дороги между Кронштадтской и Ревельской эскадрами. Было ясно, что его намерения состояли в том, чтобы дождаться выхода Ревельской эскадры и атаковать ее отдельно, надеясь одержать лучшие успехи, сражаясь в оборонительном положении и таким образом помешать ее соединению с Кронштадтской эскадрой. Адмирал нашел, что было бы неосторожно способствовать исполнению планов неприятеля и что следует выждать, пока он отдалится от нас на большее расстояние и приблизится к Кронштадтской эскадре, чтобы стать между ними. Кроме того, последняя эскадра, состоящая из 17 судов, из которых пять трехпалубные, была вдвое сильнее нашей и потому имела больше средств, чтобы выдержать отдельно атаку неприятеля до соединения обеих эскадр. На основании всех этих соображений адмирал и написал сего дня Императрице:
“Неприятель при способных ему ветрах, по дошедшим до меня известиям виден был лавирующим между островами Стеншером и Екхольмом, то из сего заключаю я, что он не имеет особливого желания идти навстречу Кронштадтской эскадре, а намерен держать себя в сих местах, зная, что обе части флота Вашего Величества должны для соединения своего проходить их, и потому, вероятно, находит оные удобными для нападения на первую из эскадр наших, которая пред ним появится. Предполагая таковое ожидание его, почитаю необходимой надобностью воздержаться от преждевременного выхода моего в море; ибо неприятель, находясь не в далеком отселе расстоянии, может, узнав от своих крейсеров о моем выступлении, тотчас, и особливо при способном для него ветре, обратиться на меня: тогда, не имея способа от него уклониться, принужден я буду, невзирая на отдаленность Кронштадтской эскадры, вступить с ним в неравный бой, могущий нанесть мне вред и через то самое отнять и у вице-адмирала Круза надежду на мое подкрепление. Напротив того, хотя бы по получении известия о местопребывании Кронштадтской части флота и не мог я в точности уноровить моего к ней приближения в то самое время, когда неприятель нападет на нее, но как оная, будучи почти вдвое сильнее Ревельской эскадры, может надежнее устоять и дать отпор, имея ввиду и мое скорое прибытие. По сим обстоятельствам нахожу я пребывание мое здесь до тех пор нужным, покуда не узнаю, что вице-адмирал Круз пришел к Гогланду, или что неприятель пошел далее и чрез то обнаружил намерение свое напасть на него: тогда, не опасаясь более обращения его на меня, могу я беспрепятственно следовать за ним”.
В 9 часов вечера было получено донесение лейтенанта Быченского, писанное 14 числа, что в тот день видел он 25 больших судов без флагов, лавирующих между островами Родшером и Стеншером и слышал в той стороне несколько пушечных выстрелов. Адмирал, прочитав донесение, написал генералу Волкову, чтобы он взыскал с казаков за столь медленное доставление нужных известий. В полночь адмиралу подали письмо от графа Безбородко:
“Имею честь сообщить Вам, — писал граф 12 мая, — что г-ну вице-адмиралу Крузу сейчас дано повеление идти с эскадрой к делу своему, и он, может быть, сего вечера или завтра, по крайней мере, пустится. Дай Бог, чтобы мы скоро от Вас и него имели хорошие известия…”.
Следующие дни адмирал провел в особом беспокойстве. Неприятель по-прежнему оставался у островков, нисколько не подвигаясь в сторону Кронштадтской эскадры, а вице-адмирал Круз ничего ему не сообщал. В столь важный момент неизвестность была убийственна.
21 мая в 2 часа ночи адмирал получил следующее письмо графа Безбородко от 18 мая: “… Какие к подчиненным вашим оказаны милости, ваше превосходительство, усмотрите из указа{X} ее Императорского Величества. О г-не Воронове не успел я еще повеление ваше исполнить, но заранее уверен, что Ее Величество уважит ваше ходатайство. Мы теперь ожидаем и от вас, и от г-на Круза известий. Дай Бог вам новые и добрые успехи к пользе и славе Отечества, и вашим собственным! Есмь с совершенным почтением и преданностью…”.
22 мая наконец было получено донесение лейтенанта Быченского, что к стороне Гогланда никаких более судов не видно, и в то же время бывшие на виду флота неприятельские крейсеры скрылись с глаз. Поэтому адмирал послал катер “Нептун” для проверки показаний и осмотра, нет ли в Поркалауде укреплений. Капитан Скотт, командир этого катера, донес, что крейсеры видны к стороне Свеаборга, а в Поркалауде за темнотой он ничего приметить не мог. Сегодня тоже не было известий от вице-адмирала Круза. Адмирал Чичагов начал уже предполагать, не намерен ли он также выждать обстоятельного уговора с Ревельской эскадрой, что и требовалось серьезностью обстоятельств, чтобы действовать согласно, с уверенностью, и потому никто не примечает его приближения к Гогланду с маяков, наблюдательных постов, форпостов и с особо устроенных мест на возвышенностях. Это заключение еще более доказывало адмиралу необходимость не удаляться от Ревеля в море и не замедлить подобным образом сношения с курьерами.
На следующий день в 3 ч. пополудни вместо уведомления от Кронштадтской эскадры, адмирал получил Высочайшее повеление, подписанное 21 мая, о поспешном выступлении в море для соединения с эскадрой вице-адмирала Круза, выступившего 20 числа от Красной Горки. При рескрипте было приложено письмо графа Безбородко:
“… С нынешнею экспедицией отправлен нарочно курьер ее Величества, офицер исправный, дабы скорее и надежнее мог вашему превосходительству доставить указ Монарший. Я приказал ему смотреть по берегу и, ежели увидит флот ваш, учинить то доставление и не ездя в Ревель. Г-н. Круз вчера только снялся от Красной Горки, а получа теперь повеление, будет соображать плавание свое и действие с тем, как может от вас ожидать сближения. Часть его усилена осемью фрегатами гребными команды принца Нассау, которым после дела или по соединении с вами велено в Кронштадт возвратиться. Есмь с совершенным высокопочитанием…”.
Не теряя ни одного часа, мы вступили под паруса, направляя свой путь к Гогланду. 24 мая лейтенант Фабрициус, командовавший датским катером, дал знать адмиралу, что накануне, от 4 до 8 часов утра он слышал сильную стрельбу между Биорком и Сескарем, что к полудню она возобновилась еще с большею силой и продолжалась до 5½ часов вечера. Это доказывало, что неприятель уже атаковал Кронштадтскую эскадру. Так как мы шли на всех парусах, то в 9 часов утра уже увидели фрегат, убегающий к западу и подающий сигналы. Он был признан за шведский фрегат, так как неприятель расставил фрегаты и катера до самого Наргена, которые ему сообщали о наших движениях. Фрегат “Венус”, находящийся под командой капитана Крауна, был послан для преследований его. В 2 часа пополудни мы прошли остров Гогланд, и в 5 часов один датский офицер, командовавший шебекой, приехал на корабль адмирала сообщить самые новые сведения, будучи воочию свидетелем сражения, последствием которого наша эскадра отступила от Биорка-Зунда к Красной Горке. Несколько кораблей эскадры вице-адмирала Круза были испорчены собственными разорвавшимися орудиями. (Пушечный завод, управляемый Гаскойном, не мог еще снабдить новыми пушками[274] и заменить старые, которые никуда не годились).
Неполучение каких-либо сведений от вице-адмирала Круза еще более подтверждало предположение, что датский офицер говорит правду. Из этого всего невольно пришлось заключить, что Кронштадтская эскадра потерпела поражение. Являлся лишь вопрос, насколько сражение было неудачно? Может ли вице-адмирал Круз помочь Ревельской эскадре, если она вступит в бой, и расстроен ли хоть несколько многочисленный шведский флот, дабы атака адмирала Чичагова не сделалась безумной. Все это были вопросы, но для разрешения их не имелось никаких данных. Мой отец продолжал наступать.
В 9 часов вечера капитан Краун дал знать сигналом, что видит 30 неприятельских кораблей и послал одновременно офицера, чтобы передать адмиралу, что он гнался за фрегатом, но в момент начатия боя четыре катера, бывшие до того времени под датскими флагами, вдруг подняли шведский флаг и бросились на помощь фрегату, преследование которого он и был принужден оставить.
25 мая на рассвете мы увидели неприятельский флот в числе 40 судов, что невольно снова подтвердило слух о поражении эскадры вице-адмирала Круза, не подающего о себе никаких вестей. Адмирал тотчас приказал сигналом построить боевую линию и приготовиться к бою, но почему-то он решился остановить свое наступление.
Эта ошибка произошла по разным причинам, которые я выясню ниже. Около полудня неприятель казался приближающимся к нам. Тогда адмирал созвал к себе флагманов и капитанов кораблей, с которыми и решил держаться к ветру, чтобы затруднить неприятельское нападение и притом избрать такое место, чтобы шведы не могли бы окружить Ревельскую эскадру своим большим флотом. Острова Пенни и Сескарь чрезвычайно способствовали такому плану, и адмирал положил стать между ними, держа эскадру под парусами, пока не получится сведений о вице-адмирале Крузе{XI}.
Вскоре было усмотрено вдали, позади шведских кораблей, несколько больших судов, которые нельзя было рассмотреть вследствие громадной дистанции, но между тем они не могли быть иными, как русскими. Чтобы подать им знак о себе, мы произвели несколько выстрелов ядрами, в надежде, что они нам ответят; но из этого ничего не вышло. В 6 часов, поднявшийся густой туман помешал что-либо рассмотреть.
На другое утро, как только разошелся туман, мы увидели 24 корабля, выстроенных в одну линию и шедших на всех парусах. Адмирал, предполагая, что это неприятель, приказал бросить якоря и лечь на шпринг на выгодной позиции, которую он сохранил между островками Пенни и Сескарем. Два катера были посланы для рассмотрения примеченных кораблей, и от них мы узнали, что эти суда идут под русским флагом. Вступив под паруса, мы двинулись навстречу и для преследования неприятеля; но шведы, теснимые с двух сторон, для избежания атаки не имели другого выхода, как скрыться в Выборгской бухте.
Таким образом, 26 мая произошло соединение обеих эскадр, и мой отец поднял на своем корабле адмиральский флаг. Неприятель избежал на этот раз поражения, которое замышлялось ему нанести одновременной атакой с двух противоположных сторон, и виной этому, думалось, была остановка адмирала Чичагова у Пенни и Сескаря. История военного искусства вообще нигде еще не указывает нам, чтобы когда-либо удавался такой план не только в море, но и на суше, наоборот; тактика запрещает атаковать противника с двух сторон, когда нет между отрядами или колоннами самых верных, точных и тесных сообщений. Мы видели, что с минуты появления Ревельской эскадры в море она получала лишь такие сведения, которые ее заставляли двигаться вперед с крайнею осторожностью и сбивали с толку. Мы постараемся расследовать вопрос: могли вице-адмирал Круз не спешить с атакой и выждать приближения Ревельской эскадры для соглашения в главном, моменте предпринятого плана сражения. Адмирал Чичагов остался виновным только потому, что Кронштадтская эскадра выдержала бой, но если бы последняя должна была отступить, и неприятель действительно шел, как доносил датский офицер, навстречу Ревельской эскадре, то он остался бы виновным, если бы не занял оборонительную позицию у Пенни и Сескаря. Зная свои силы и характер людей, которых он вел, адмирал счел за необходимость предпринять такой маневр, дабы задержать эскадру в сборе; ему было известно, что могло выйти, если бы он представил им самим свободу действий, согласно ходу обстоятельств. Они бы рассеялись и подверглись поражению по частям. Отвергая какую-либо возможность в те времена исполнить столь трудный и сложный план, я говорю об этом, лишь дабы ответить на некоторые вопросы обвинителей. Ни техника морского искусства, ни обстоятельства времени, ни имевшиеся под рукой средства к передаче депеш, — ничто не дозволяло привести в исполнение задуманную диспозицию. Вице-адмирал Круз не очень-то желал действовать под чужим руководством и не ожидал приказаний; он был уверен в своих силах и личном таланте и потому повел дело самостоятельно. Это уже условие прямо противится плану. Посылая депеши в Кронштадт и адмиралу, хотя последний их не получал, он не хотел даже дождаться известия, доставлены ли таковые в Ревельскую эскадру. С другой стороны я после кампании собрал все донесения вице-адмирала Пущина и других лиц из Ревеля, чтобы исследовать, каким способом ничего не было известно адмиралу Чичагову о двухдневном сражении Кронштадтской эскадры, и пришел к заключению, что в этом виноват не один вице-адмирал Круз, но несовершенные способы передачи наблюдений с маяков, наблюдательных пунктов и т. д. Так, например, я позволю себе представить читателю целый последовательный журнал о переписке г. Пущина с графом Чернышевым:
“17 мая. Сейчас прибыли сюда разные с моря шкиперы и объявили, что, проходя вчерашнего числа остров Гогланд, видели шведский флот; иные сказывают, что он был в 35-ти, а другие — в 40 судах. Из них одного спрашивал вице-адмирал Круз, которому все пересказано. Оный сегодня в ½ 11 часа снялся с якоря и отправился в путь”.
Таким образом г. Круз знал о силе неприятеля, месте пребывания и не позаботился где-нибудь выждать известия о Ревельской эскадре.
“21 мая. Сегодня прибыли с моря два английский и датский шкиперы… Оба флота теперь, неприятельский и наш, на виду”.
“23 мая. Сего утра доносил я в 5 часу, что пальба слышна во флоте. Она услышана в 4 часа, пятый, шестой и седьмой продолжалась жестокая и беспрерывная… (получено в Петерб. 2½ ч. пополудни)… По начатию от 4 часов и продолжению до 5-ти — сражение было 5 часов. Теперь я остаюсь в ожидании из флота донесений (получено в 3¾ пополудни.)… В час пополудни опять слышна жестокая пальба… Как не перестает оная, то теперь о сем извещаю. Для отражения неприятеля на случай нападения его на Кронштадт, все люди у пушек и я сам со всеми начальниками будем ночевать в крепостях (получено 10 ч. вечера)… Сейчас прибыл с моря английский бриг; шкипер объявил, что он видел у Наргена на якоре Ревельскую эскадру. Вчера в 4 ч. пополудни был у вице-адмирала Круза, который лежал в дрейфе в линии баталии между Сескарем и Биорком, а шведский флот тогда находился в виду его к весту”.
Следовательно, г. Круз, знал, что Ревельская эскадра еще на якоре, но начал сражение в день получения такого известия.
“24 мая. Сейчас прибыл с моря шкипер, который объявил, что он все время вчерашний день между обоими флотами был, когда они сражались…”
“25 мая. Только что прибыл с моря на купеческом судне английский шкипер, который объявил, что вчера в 11 часов видел пред полуднем проходившую из Ревеля российскую эскадру Гогланд, а к вечеру, в 9 часов, проходил оба флота, шведский и ближний Российский. С Российского был опрошен и сказывал, что видел российскую эскадру, проходящую Гогланд. Со шведского же опрошен не был”.
Из этого следует, что вице-адмирал Круз знал о положении Ревельской эскадры и 25, но тогда также не принял меры к отправке депеши. Обе эскадры могли и 25 заставить неприятеля принять бой или преследовать шведов и захватить несколько кораблей.
Наконец, вот что писал Круз графу Чернышеву 23 мая: “Теперь имею донести, что 23 сего мая я имел сражение с 3½ ч. пополуночи до 7½ ч., и что неприятель принужден ретироваться. Потом, при случившейся перемене ветра, построившись в линию, вел на меня в весьма дальнем расстоянии атаку, которая продолжалась с 12 часу до самого вечера. В бывшем сражении г. вице-адмирал Сухотин лишился ноги, но слава Богу после операции жив остался. Неприятель еще у меня в виду, и при перемене ветра уповаю опять его атаковать…”.
В этом письме ни слова о Ревельской эскадре, о заботе, что она не появляется; он сам атакует и снова желает самостоятельно действовать. Характер сказался и на этот раз; г. Круз во всех обстоятельствах действовал одинаково. Слава Богу, что ему так благополучно сошел этот бой и потому оставим его победителем… Я только одно хочу доказать, что он мог несколько раз уведомить адмирала Чичагова, послав катеры к берегу, передав депешу казаку, приказав зажечь вехи и т. д., но его заботило другое.
Не менее странно, что из Ревеля не успели прислать сведения или выдумать там какой-нибудь способ передачи депеши с берега, когда лейтенант Быченский писал рапорт за рапортом адмиралу. Генерал Воронов ограничивался пересылкой их в Петербург графу Чернышеву при собственноручных письмах, в которых, например, говорится: “этот рапорт следовало бы отправить во флот Василию Яковлевичу, но он в то же время снялся с якоря и ушел, а катеры я приказал иметь в готовности для получаемых из Петербурга с нужными делами курьеров (точно это известие было маловажно?!)… Один только пришел катер “Счастливый” теперь, а другой еще идет на рейд, но как адмирал весьма поспешно пошел с флотом, то я и не рассудил к нему этот рапорт послать, ибо уже адмирал известен чрез курьера, что неприятельский флот прошел остров Гогланд (есть маленькая разница между боем и проходом острова!). Когда неприятельский флот за островом Вульфом случалось слышать, от него поутру рано много стрельбы происходило, а для чего это было, неизвестно. Однако крейсеры наши догадывались, что генерал-адмирал их ездил по кораблям и то нарочно делал, будто сражается с Кронштадтским флотом и выманивает наш флот Ревельский”.
Последние слова подтверждают, что адмиралу Чичагову требовалось большая осторожность, и не мог он действовать, не получая положительных сведений от вице-адмирала Круза. Следующие рапорты генерал Воронов не послал во флот, говоря, что “не зная, где со флотом адмирал, затем к нему доставить и не мог”.
Вице-адмирал Круз писал в своем донесении Императрице: “… 21 мая, отправляясь атаковать с порученной мне эскадрой неприятеля, я известил г-на адмирала Чичагова об эскадре моей, помощью датского судна “Кристиния”, шкипер Джемс Берсенгольм, которому за такое доставление моего письма заплатил большие деньги…”. Но это письмо, если и было, то пропало, не дойдя до Ревельской эскадры. Обращаю внимание читателя, что и в этом донесении г. Круз ясно высказывает свое намерение идти атаковать, не дожидаясь Ревельской эскадры и ограничиваясь лишь уведомлением, т. е. слишком поздним сообщением, так как он, конечно, успеет раньше дойти до неприятеля, чем письмо до адмирала Чичагова.
Историк не должен судить, что бы вышло, если вице-адмирал Круз дожидался Ревельской эскадры; сражение и тогда могло быть неудачно. Важен лишь факт, что Кронштадтская эскадра устояла и одержала победу. В данном случае я возражаю только на обвинение адмирала Чичагова в запоздании и привожу доказательства, что сам вице-адмирал Круз не хотел действовать вместе, что и было согласно с его характером. Если шведы были разбиты в кампанию 1790 года не у Гогланда, а у Выборга, на то воля Всевышнего.
Не касаясь более неудачного плана и диспозиции, перейдем к разбору действий Кронштадтской эскадры.