Кампания 1789 года приходила к концу. Командуя столь искусственно созданным флотом, при условиях совершенно ненормальных, зависевших от близости театра войны к столице, адмирал Чичагов прошел чрез такую школу, которая дала ему возможность впоследствии сперва побороть придворные партии, а затем уже неприятеля. Адмиралом Грейгом никогда бы не дерзнули руководить члены совета или приближенные Императрицы, и только потому, что он был иностранец и свободный человек; пред иностранцем русские привыкли преклонять головы и добровольно унижать себя, но теперь во главе стоял соотечественник, далеко не придворный человек, который не мог, подобно иностранцу, угрожать своим отъездом из России; поэтому каждый вельможа считал себя и опытнее и предприимчивее его, если не способнее создавать планы сражений и побеждать. С тех пор, как русские существуют, или, вернее, с воцарения Петра I, они управляются иностранцами, и пагубная привычка эта довела нацию до полнейшего самоуничижения.
Как только умер адмирал Грейг, со всех сторон послышались крики и просьбы о приобретении ему заместителя за границею, но Императрица, как иностранка, отвергла подобные предложения и выбрала главнокомандующим русского. Многие приходили в отчаяние и считали свое отечество погибшим; эти люди не понимали, каким образом могла Россия существовать, когда ее флотом не будет командовать какой-нибудь Фок, Хек, Нольс и Нульс. Поэтому все ринулись спасать родину, каждый считал своею обязанностью помогать этому русскому главнокомандующему тем или другим способом; спутав, связав по рукам и ногам нового начальника, они успокоились, но было уже поздно, время пропущено и год потерян{I}. Одной Императрицы не могло хватить на все, и главного ее помощника, князя Потемкина не было в Петербурге. Будь последний вблизи, ничего подобного не случилось бы; на него и возлагал надежды адмирал Чичагов для будущей кампании.
Результаты стараний графа Безбородко и англоманов, ничего не понимавших в морском деле и управлявших флотом из Петербурга, были налицо. На другой день возвращения нашего к Наргену, т. е. 1 октября, около 12-ти часов пополудни, на Ревельском рейде была произведена стрельба, по неизвестной для нас причине, хотя вблизи стоял главнокомандующий со всем флотом. Вскоре затем явился к адмиралу посланный от вице-адмирала Круза с объяснением, что последний получил известие об одержанных нами победах над турками и только что служил молебен. Этот же офицер в частном разговоре сообщил, что капитан Тревенен овладел Борезундом, потерял “Северного Орла”, сжег неприятельский корабль и нанес большой вред шведам. Как ни странно казалось главнокомандующему таким образом выслушать донесение о том, что делается во флоте, но пришлось смолчать. Пока адмирал стоял у Наргена, на ревельском рейде начальствовал Круз; он самостоятельно посылал рапорты Императрице, и ему подчинялся капитан Тревенен, который, если говорить правду, держался тоже независимо и состоял в особой переписке с гр. Безбородко. Таким образом в одном Финском заливе имелось три начальника: мой отец, как старший и рассудительный, вице-адмирал Круз, как человек решительного характера, и капитан Тревенен, как имеющий репутацию, благодаря рекомендациям С. Р. Воронцова, способного моряка. Спрашивается: что было бы с русским флотом, если бы шведы не бездействовали? Один Бог спас. И так эта кампания имела уже ту выгоду, что адмирал Чичагов ознакомился с порядками, условиями и твердо решил положить конец всеобщему старанию спасти отечество за отсутствием иностранца-руководителя; он ждал только возможности свидеться с князем Потемкиным, человеком гениальным, истинным русским вельможею{II}.
Письмо Императрицы о победах наших над турками было отправлено командиром Ревельского порта к адмиралу с легким судном, но оно разошлось с нами в море и только явилось к Наргену через несколько дней. Содержание его было следующее:
“Всевышний благословил повсюду Оружие Наше, против врага Имени Христианского, знаменитыми успехами. Я сего дня получила от генерала-фельдмаршала князя Григория Александровича Потемкина Таврического из главной его квартиры у Каушан известие, что 7 сентября бригадиром и войска Донского походным атаманом Орловым[250] разбит на реке Салче турецкий пятитысячный корпус, при котором сам Сераскер Гассан-паша, бывший капитан-пашею, находился; 8-го Сераскер-паша при сближении войск наших, оставя свой лагерь и пушки, бежал к Измаилу. 11-го генерал Суворов и римско-императорский генерал принц Саксен-Кобургский{III} с корпусами их у Фокшан разбили наголову турецкие силы, верховным везирем предводимые, взял 80 пушек, 50 знамен, весь лагерь и обоз, причем неприятель потерял убитыми до шести тысяч человек. 12-го Сераскер Гассан-паша загнан в крепость Измаил, где и заперся. 13-го в Каушанах трехбунчужный Зайналы-Гассан-паша Беллербей Анадольский и бывший в прошлом году Сераскером у Рябой Могилы взят казаками под командой полковника Платова{IV} с подкреплением конных егерей. Сей отряд был под предводительством генерала-поручика принца Ангалт-Бернбургского{V}, причем взято 3 пушки, 2 знамя и 160 пленных, убито же более семи сот человек. 14-го замок Аджибейский взят генералом-майором Рибасом{VI} в виду всего флота неприятельского. Принося благодарение Богу помощнику нашему, поспешаю вам о том сообщить для обнародования во флоте, вам вверенном. 25 сентября. …”
5 числа, когда мы стояли у Наргена в ожидании повеления Императрицы возвратиться в Ревель, прошло мимо нас голландское судно, которое адмирал и приказал тотчас опросить. На этот раз нам посчастливилось напасть на шкипера, который шел из Карлскроны, где находился с 7 июля в плену, и потому его показания были очень интересны. В бытность свою в Карлскроне он видел возвратившийся после сражения весь шведский флот; множество больных и раненых было сведено с кораблей, и между убитыми находился капитан, которого все очень жалели и хвалили. Шведы пали духом и с тех пор не высылали более ни одного судна в море, за исключением двух-трех фрегатов и стольких же катеров для крейсирования, которые и останавливались у самых ворот этого порта. По его словам, они и не могли выйти, потому что болезни уменьшили команды на 800 человек. Жители претерпевали большой недостаток в съестных припасах и жаловались на дороговизну.
Светлейший князь Григорий Алексеевич Потемкин
Наконец 8 октября в 11 часов ночи прибыл к адмиралу курьер Купреянов с ожидаемым рескриптом. В нем говорилось:
“…В рассуждении настоящего позднего и сурового времени трудно предполагать, чтобы флот шведский мог выйти в море, а еще меньше ожидать можно, чтоб он покусился направить плавание свое в Финский залив, почему и находим нужным повелеть вам:
Первое — корабли и прочие суда, требующие больших починок и в море держаться уже не могущие, отправить в Кронштадт.
Второе — с остальными кораблями, фрегатами и прочими судами держаться вам, сколько можно при Ревеле, дозволяя вам притом войти на рейд тамошний, когда вы за благо рассудите.
Третье — между тем назнача те корабли и другие суда, кои в Ревельском порте должны остаться на зиму, сколько их безопасно и без утеснения по рассмотрению вашему поместиться может, вскоре за первоотсылаемыми в Кронштадт отправить и прочие, дабы они надежно и безбедственно туда дойти успели.
Четвертое — и как для продовольствия войск наших в Финляндии отправлено будет из Риги некоторое количество судов с хлебом, то дабы оные безопасно дошли к стороне Выборга и не достались в руки неприятелю, по примеру недавно попавшегося ему галиота с 1700 кулями муки, приказано означенным судам, дойдя против Ревеля, отнестись к вам, дабы вы могли при настоящей отсылке кораблей, фрегатов и катеров взять меры к обеспечению плавания их.
Пятое — посты Поркалаудский и Борезундский снять по лучшему вашему усмотрению один за другим, распорядясь, чтобы из сих постов суда, коим надлежит идти к Кронштадту, туда прямо и посланы были. 5 октября 1789 г.”
Здесь надо заметить, что несмотря на большое умение Императрицы во время кампании присоединять флот к общим операциям, советчики вводили Ее иногда в заблуждение относительно мелочей, в которые они хотели вмешиваться. Вместо того, чтобы предоставить адмиралу заботиться о приобретении выгоды с данными ему средствами, они желали его направлять. Если бы зависело от Главнокомандующего действовать по своему усмотрению, то уже, конечно, он не подвергал бы флот из-за простого бахвальства, так сказать, трудному, опасному, изнуряющему и бесполезному крейсерству, к которому он был принужден в самое худшее время года и в местности, неудобной для больших маневров. Затем он, конечно бы, сумел стеснять, насколько возможно, действия неприятеля, его маневрирования и торговлю, и быть всегда готовым противустать его предприятиям. Мешая адмиралу таким образом иметь в цельности главные силы, его подвергли несправедливым обвинениям членов совета, которые, совершенно не имея морских сведений, доставили, можно сказать, неприятелю легкую возможность воспользоваться преимуществами, которые адмирал мог приобрести себе; а именно, неприятель спокойно сидел в своих портах, сохраняя свои корабли и приобретая средства и силы для будущей кампании, которая, к счастью, не послужила ему к чести.
10 октября весь флот прибыл на Ревельский рейд. Для отправления в Кронштадт адмирал назначил 22 корабля, а остальным 10-ти предназначил стоянку в Ревеле. 15 числа он послал уже Императрице донесение: “… Эскадра под начальством вице-адмирала Круза купно с кораблями и другими судами, требующими больших починок, по наступлении способствующего ветра отправилась в Кронштадт сего октября 12 числа. Капитан Тревенен со всеми кораблями и другими судами, легкую эскадру составляющими, оставя по предписанию моему занимаемый им Борезундский пост и имея дозволение, в случае, ежели у него на эскадре не достает провиантов и воды столько, чтоб безбедно дойти мог до Кронштадта, прийти к Ревелю для запасения себя тем; вчерашний день, входя между островов Наргена и Вульфа с кораблями, на котором он находится, и другим, “Александром Невским”, да фрегатом “Гавриилом”, коснулся к мели, для снятия с которой и для подания всякой помощи посланы от меня фрегаты и другие суда.
Поркалаудский пост, в рассуждении наступившего сурового времени и дабы не упустить ветров, несколько способствовавших к выходу оттуда кораблей, вслед за Борезундским снят и уже под начальством капитана первого ранга Глебова отправлен в Кронштадт.
За сим остальная часть флота Вашего Императорского Величества, следующая к отправлению в Кронштадт, готова и будет в силу высочайшего Вашего Величества указа, данного мне в 5 день сего октября, отправлена так, что надежно и безбедственно туда дойти успела. Для остановления идущих судов из Риги, дабы при настоящей отсылке в Кронштадт кораблей и других судов безопасно отправить вместе, куда следует, отряжены от меня крейсировать пред Наргеном несколько военных судов.
P. S. При подписании моего Вашему Императорскому Величеству донесения, сейчас получил я от капитана Тревенена рапорт, коим донес, что из числа ставших вчерашний день на четырехфутовую по восточную сторону Наргена мель, корабль “Александр Невский”, фрегат “Гавриил” и один катер из легкой же эскадры, с пособием прибывших на помощь судов, успели снять, но как ветр ныне от запада довольно крепок, то причиняется немалое затруднение оттащить кормы их от той мели, корабль же “Родислав”, вверенный ему, крепостью ветра, ударяя об мель, проломило, отчего наполнился водой, и к снятию с мели надежда сомнительна.”
Таким образом, единственный из капитанов, потерявший свой корабль в эту кампанию, оказался Тревенен, на которого так надеялись в Петербурге. Адмирал Чичагов с громадным флотом лавировал столько времени близ Наргена и Вульфа, но не было ни одного несчастного случая; оценить это могли только те, кто знал морское искусство и плавал в Балтийском море. Если адмиралу удалось выучить русских капитанов всем сноровкам, необходимым для маневрирования в Финском заливе, и он сохранил флот в целости, то вполне зависело от капитана Тревенена позаимствовать опыт у главнокомандующего, но самонадеянный иностранец, избалованный похвалами лиц, приближенных к Императрице, считал всех неучами в сравнении с собой и за то был наказан Провидением. Это несчастье подало ему повод жаловаться не только на судьбу, но и на адмирала Чичагова, а потому мы принуждены будем своевременно несколько подробнее разобрать его поступки и в опровержение обвинений — представить факты, подтвержденные документами.
16 числа мой отец имел счастье получить еще письменное извещение Императрицы об одержанных нашими войсками победах:
“Василий Яковлевич! Вчера с присланным от Российско-Императорского посла князя Голицына{VII} из Вены курьером, получено известие, что по овладении армией Его Величества Императора Римского, предводимой генералом-фельдмаршалом бароном Лаудоном{VIII}, в 21 сентября двумя главными предместиями города и крепости Белграда, сей город, утесняемый действием артиллерии осаждающей, 27 сентября сдался на капитуляцию и, вследствие того, войсками Римско-Императорскими королевскими занят.
Вслед затем сего утра получила я от генерала-фельдмаршала князя Григория Александровича Потемкина-Таврического уведомление, что город и крепость Белгород на устье реки Днестра 30 сентября сдался Нам на капитуляцию, причем получено в добычу пушек пятьдесят одна, знамен тридцать два и множество всяких запасов, о чем вас уведомляя, пребываю вам благосклонная Екатерина. 14 октября.”
В ответ адмирал Чичагов написал Императрице:
“Высочайшие Вашего Императорского Величества указы, данные мне в 8 день сего октября, получены мной. Во исполнение оных вице-адмирал Мусин-Пушкин и контр-адмирал Ханыков оставлены при ревельской эскадре, находящийся же при мне на месте положенного по регламенту советника контр-адмирал Одинцов будет отослан в Адмиралтейскую коллегию для употребления по ее усмотрению. Вице-адмиралы Круз и Козлянинов и контр-адмирал Повалишин отправлены в Кронштадт с эскадрами, как о том пред сим донесено от меня Вашему Императорскому Величеству.
С оставляемой же эскадрой для зимования в Ревеле нахожусь в готовности на всякий нужный случай, стоя на рейде и не оставляя всех мимоидущих купеческих судов без опрашивания о шведском флоте или части оного в море, чрез отряженных от флота Вашего Величества крейсеров, назначенных для удержания и приводу ко мне галиотов, идущих из Риги с хлебом, но ничего такого, что бы могло достоверным почесться о выходе всего неприятельского флота в море, как показал шкипер пришедшего в Кронштадт датского судна, я не слыхал, а шкиперы пришедших 18 и 19 чисел сего октября на здешнюю рейду любских судов объявили, что они 12 числа октября, проходя между Эландом и Борнгольмом, никаких шведских судов не видали; токмо что приезжавшие у Готланда по южную сторону в двух немецких милях от Гауборха на шлюбке с катера шведского с офицером для осмотра на судно матросы говорили матросам же того судна, якобы ищут они с катером своего флота; возвратившийся же ко флоту Вашего Величества сего 18 числа военный наш катер рапортовал мне, что он, ища флота, удалялся от Дагерорта к западу до двадцати немецких миль, но никаких судов там не видал.
Сейчас прибыло на здешний рейд аглинское судно, которого шкипер Джон Каппе по опросу объявил, что он 16 числа сего октября между островов Готланда и Эланда видел шведский катер, ночью же того числа видел до девяти и более огней и ракеты по южную сторону Готланда. Почему и принята с моей стороны возможная осторожность, дабы заранее узнать об ожидаемом неприятельского флота приближении в здешние Финского залива воды, и число крейсеров умножил я с надлежащими на все возможные случаи наставлениями.
Хотя сия легкая эскадра под начальством капитана Тревенена и не пошла еще в Кронштадт, но как оба корабля, составляющие оную, и прежде были не очень благонадежны к морю, а особливо для осеннего времени, а после еще были на мели и имеют немалую течь, так как и фрегаты, принадлежащие к той эскадре, то почитаю за лучшее послать всю оную в Кронштадт, не упуская времени, дабы безбедственно туда дойти могла.”
18 октября адмирал отправил в Кронштадт эскадру вице-адмирала Козлянинова, так как он опасался долее удерживать ее в Ревеле, вследствие ухудшавшейся с каждым днем погоды. Об отряде капитана Тревенена он писал Императрице 19 октября.
“Ставшие на мель у Наргена корабль и фрегат, да один катер, о коих донесено от меня Вашему Императорскому Величеству, быв стащены с мели, отошли на безопасное место, но остаются с прочими, посланными от флота для подания помощи стоящему все еще на мели кораблю капитана Тревенена, с которого для облегчения начали ныне снимать артиллерию и все прочие тягости, хотя, впрочем, судя по тому, что оный весь наполнился водой, и весьма сомнительна надежда к спасению его, как сие пишет ко мне и сам командующий оным капитан Тревенен.”
Не успели мы успокоиться и начать приходить в себя, как неожиданно 20 числа были присланы рескрипт и письмо Императрицы, доказывавшие, как легко производили тревогу, между лицами окружающими Государыню, рассказы любого шкипера или судовщика. Источником ложных слухов был всегда вице-адмирал Пущин{IX}, командир Кронштадтского порта, переписывавшийся очень усердно с графом Чернышевым; он опрашивал там каждого барочника, приходящего в порт, и все без разбору доносил вице-президенту Коллегии.
Прочтя рескрипт, нельзя было никак ожидать, что письмо тревожного содержания. Представляем читателю эти документы в той же очереди.
“Апробуя распоряжения ваши об отсылке по окончании нынешней кампании из флота, вами предводимого, кораблей и фрегатов в Кронштадт, а других об оставлении в Ревеле, соизволяем, чтоб и в рассуждении флагманов сделали вы такое распределение, дабы за отправлением из них вице-адмиралов Круза и Козлянинова и контр-адмирала Повалишина{X} в Кронштадте, при Ревельской эскадре осталися вице-адмирал Мусин-Пушкин{XI} и контр-адмирал Ханыков{XII}; находящегося же при вас на месте положенного по Регламенту советника контр-адмирала Одинцова препроводить в Адмиралтейскую Коллегию для употребления по ее усмотрению при здешних командах”.
“Василий Яковлевич. В приложении у сего найдете известия о шведском флоте. Хотя по поздному времени и по наставшим уже непогодам нельзя предполагать, чтоб король шведский отважился флот свой подвергнуть гибели, простирая его плавание и действия в толь суровую пору даже до Финского залива, и скорее ожидать надобно, что он, учиня токмо оказательство, в Карлскрону оный возвратит; тем не меньше, однако ж, нужно, чтоб вы были в осторожности, и именно удержав, буде еще не отправлены, назначенные к Кронштадту под командой вице-адмирала Козлянинова корабли и фрегаты, на несколько дней, покуда получено будет известие достоверное о неприятельском флоте, а притом, доколе возможно, осталися сами, с назначенными на зиму в Ревеле кораблями на тамошней рейде. Есть ли же эскадра под начальством вице-адмирала Козлянинова уже пошла в путь свой, то здесь прикажем с разоружением ее удержаться до получения верных уведомлений.”
Приложение: ПОДЛИННОЕ ПИСЬМО ПЕТРА ПУЩИНА К
ГРАФУ ЧЕРНЫШЕВУ ОТ 17 ОКТЯБРЯ ЗА № 5507
“Сейчас прибыл в Кронштадт датской галиот, имянуемый “ди едульт”, шкипер на нем Юрьген Андерсон, который объявил, что шел он из Фленбурга и видел 10 числа между Эланда и Борнгольма шведских кораблей до 30-ти, при ветре зюйдовом лавирующие…”.
Дальнейшие подробности о положении корабля “Родислав” адмирал сообщил Императрице 24 октября:
“Не упуская способствовавшего ветра к безбедственному достижению в Кронштадт кораблей и других судов, составлявших легкую эскадру, сего 22 числа отправил я оные туда под начальством старшего по капитане Тревенене флота капитана Жохова. Сам же капитан Тревенен оставался, прилагая возможные меры к снятию с мели вверенного ему корабля “Родислава” употребив к тому посланные от флота фрегаты и прочие суда. По снятии артиллерии и других тягостей, намерение было сделать последний опыт к спасению корабля, отливанием воды многими вдруг помпами. Но наставший крепкий с порывом ветр лишил способов произвесть в действо сие намерение, и капитан Тревенен, возвратясь сего дня со всеми посланными к нему от флота и порта судами, поданным ко мне рапортом донес, что 23 числа сильным ветром помянутый корабль, будучи крепко бит об мель, чрез четыре часа разломан весь, и члены унесены в море. Люди все спасены.”
25 октября снова тревога! “Шведы думают провезти транспорты, под прикрытием флота”, — писал гр. Безбородко, но это было всегда возможно в такое время года. На этот раз известие пришло от барона Криденера из Копенгагена.
“В приложенной при сем копии письма министра барона Криденера, — говорилось в рескрипте Императрицы, — из Копенгагена по нарочной эстафете полученного, усмотрите, что эскадра шведская следует в конвое множества транспортных судов, по видимому, для снабжения Финляндии, и, конечно, далее Свеаборга не пойдет. По сим обстоятельствам нужно вам, во-первых, принять меры осторожности, удерживаясь входить в гавань, покуда можно будет достоверно узнать прямую цель сего конвоя. Второе, от благорассмотрения вашего и соображения удобности времени и количества сил, у вас оставшихся, зависеть будет, нельзя ли произвесть на сии транспорты поиск, в чем Мы на ваше распоряжение полагаемся. Впрочем, что касается до осторожности, то и здесь приказано из прибывших к Кронштадту эскадр под командой вице-адмиралов Круза и Козлянинова вводить в гавань и разоружать не спеша, но начиная с тех кораблей, кои в море держаться не могут. 22 октября.”
Приложение:
ДЕПЕША БАРОНА КРИДЕНЕРА ИЗ КОПЕНГАГЕНА ОТ 7/18 ОКТЯБРЯ.
“Посланник шведский получил эстафет за 2 часа перед сим, с известием, что шведский флот 14 числа вышел из Карлскроны, имея с собой много транспортных судов с провизиями; известие сие также сообщено в тайне и г. Эллиоту. Ваше сиятельство можете представить, что я не мог об оном узнать иначе, как стороной, но средство, чрез которое я известие сие получил, заслуживает всякую доверенность, и потому и почел долгом моим не умедлить сообщить о сем вашему сиятельству. Нет сомнения, что не весь оный флот, но часть или просто отряд оного вышел. Последние известия из Борнгольма по 14 число сего месяца ничего о сем случае не упоминают, но посторонним образом говорят, что 13 числа прибыл в Карлскрону курьер с повелением немедленно выйти флоту в море. Я принял меры также уведомить морем г. адмирала Чичагова на случай события сего; но как сие уведомление и путь флота зависят от ветров, то и почел за нужное не упустить, как наискорее, с эстафетой послать уведомить о сем вашему сиятельству как о таком известии, которое кажется мне важным по последствиям, могущим из того выйти.”
Не могло быть сомнения, что на другой же день ухода наших отрядов из Гангута и Поркалауда шведы поспешат на легких судах доставить провиант в Свеаборг, но о выступлении флота из Карлскроны, который бы не мог скрыться, ничего не доносилось нашими крейсерами. Между тем, в тот же день пришло в Ревель купеческое судно из Копенгагена, шкипер показал, что заходил в Борнгольм и слышал там от русских матросов разбитого катера “Дельфин”, будто 14 числа к этому острову подходило 26 шведских судов. Как не казались адмиралу невероятным подобные действия неприятеля в середине октября месяца, но он тотчас послал к Наргену еще несколько кораблей для усиления крейсирующего отряда и составил особую эскадру под командой капитана Тета, которому и предписал осмотреть Финский залив, начиная от Свеаборга до Гангута, и осведомляться от мимо идущих судов о том, не видели ли они транспорты. 27 октября возвратился из крейсерства фрегат, посланный пред тем, и командир его донес, что во все свое девятидневное плавание он не встречал шведских судов, а купеческие корабли показывали еще, что вовсе не видели их в море. Вечером на рейд прибыло английское купеческое судно, и судовщик Айланд объявил, что лавируя между Борнгольмом и Карлскроной 18 октября, он весьма близко подходил к порту и видел в нем весь шведский флот, который почти уже разоружился и стоит в гавани. Тогда адмирал отменил посылку отряда капитана Тета в море.
Капитан Тревенен, потерявший доверие Императрицы вследствие гибели “Родислава”{XIII}, но вполне сохранивший расположение адмирала Чичагова, который лишь встретил его сухо и счел долгом сделать ему замечания; вообразил себе, что мой отец его преследует и подал рапорт с объяснениями.
По словам Тревенена, он шел от Борнгольма к Ревелю при тихом попутном ветре, но затем погода стала портиться, ветер крепчать, и, желая в виду наступающей ночи, ожидаемого шторма и незавидного состояния его кораблей, сократить путь, он избрал проход между Наргеном и Вульфом, которым он хотя и никогда не ходил, но штурман уверил, что пройти вполне возможно.
“Для того, — писал он, — лежали мы прямо на остров Нарген и хотели держаться между Наргеном и новой мелею. На последней мы видели только один флаг, таким образом считали себя в середине. Оттуда мы хотели иметь курс на остров Вульф и идти до тех пор, покуда будет видна вульфовская белая веха.”
Они шли около шести узлов в час и спутали вехи. “Надобно справедливо сказать, — говорит далее Тревенен в своей записке, — что поутру в тот день был густой туман, и в рассуждении мрачности вид берегов нас обманул; острова Вульф и Нарген показались в равном расстоянии. Также находившийся на вахте лейтенант Густав Шелтинг[251], который неоднократно проходил между Наргеном и Вульфом, считал Наргенскую веху за Вульфскую и, как я часто примечал, что карта неверна, а штурман очень исправен в своей должности, следственно я более полагался на него, нежели на карту”.
Перед “Родиславом” шел фрегат “Патрик”. Когда последний был уже в проходе, то штурман Тревенена, считая, что тот находится между наргенской белой вехой и красной, хотел идти за фрегатом в большой пролив, но вдруг белая веха, казавшаяся еще далеко, сделалась заметной вблизи. Бросили лот, и глубина оказалась 25-ти саженной; наконец сознав ошибку, они хотели отворотить корабль, но было поздно, мель уже виднелась впереди. Врезавшись в нее, капитан Тревенен дал знать о своем несчастье пушечными выстрелами, но остальная эскадра шла сзади и целиком стала также на мель, недалеко от своего командира.
“Я нахожусь принужденным повторить вашему высокопревосходительству, — писал Тревенен, — что настоящая причина сего бедствия — это неверность карт, как я много примечал, во-вторых, что никогда два из наших компасов вместе не сходствуют, и бывает между ними большая разность.”[252]
В те времена командиры и должны были обладать большими способностями, чем теперь, когда наука дошла до совершенства.
Одновременно Тревенен писал жалобу на адмирала Чичагова своему покровителю графу С. Р. Воронцову, и впоследствии мне удалось снять копию с этого письма, которое теперь весьма кстати будет привести здесь, для характеристики г-на Тревенена и того времени, когда пришлось моему отцу командовать всем русским флотом.
“Так как ваше сиятельство, — писал капитан Тревенен, — были всегда ко мне добры и желали даже, чтобы я адресовался к Вам, когда очутюсь в затруднительных или неприятных обстоятельствах, то теперь пользуюсь этим позволением, в то время как, мне кажется, судьба подшутила надо мной, дабы представить вашему сиятельству истину этого дела, и тогда, согласно моему желанию, быть судимым беспристрастно. Не знаю, прав ли я или нет, предполагая, что мной теперь пренебрегают; но во всяком случае, потеря моего судна, которая мне могла бы повредить вообще у всех, заставляет меня говорить за себя, и несмотря на то, я рассчитываю на снисхождение вашего сиятельства.
По возвращении из нашего крейсерства перед Карлскроной, мы уже провели 7 дней, стоя на якоре, между островами Нарген и Вольф, ничего не делая, хотя нуждались в воде, когда 16 августа адмирал Чичагов мне приказал от имени Ее Величества принять командование над значительной эскадрой, с подробнейшими инструкциями, для исполнения половины которых не оставалось и половины потребного времени, так как август месяц шел к концу, и именно в самое худшее время года я должен был начать свои действия в шхерах.”
Читатель, вероятно, помнит, что адмирал не имел права без указа Императрицы войти в Ревельский порт и посылал за водой транспорты. Что касается инструкций, то они не могут быть приписаны адмиралу, сообщившему лишь капитану Тревенену Высочайшие повеления.
“Наконец мы вошли в Ревельский порт, и я занялся скорейшим приготовлением моей эскадры, но вскоре получились известия, что Поркалаудский пост был атакован, и адмирал не нашел другого корабля, кроме моего, чтобы послать на помощь, несмотря на то, что у меня было дела вдоволь. Мои друзья возмущались при этой мысли, говоря мне, что я должен остаться при моей эскадре, чтобы все заготовить, что необходимо для того важного предприятия, которым я начал заниматься, но решившись всегда безропотно делать все зависящее от меня для службы и чтобы удовлетворить моих начальников, в два дня я был готов и отправился.”
Мы видим, насколько факты в этом письме преднамеренно извращены. Для поддержки Поркалауда были отправлены крейсеры ранее Тревенена, и если адмирал командировал его туда, взяв на себя приготовление к отплытию его отряда, то, во-первых, чтобы исполнить желание и приказание Императрицы, которую уверили, что он будет полезен, когда ему предоставят самостоятельно действовать, а во-вторых, дабы он скорее ознакомился с местностью и принял начальство над всею эскадрой. Из указа Императрицы следовало, что Тревенену поручалось руководить действиями как у Гангута, так и у Поркалауда, а гр. Безбородко в письмах постоянно торопил моего отца с скорейшим отправлением его к месту назначения. Подобные обвинения доказывают, что они изобретались лишь потому, что желание Тревенена было себя оправдать и замаскировать собственную вину.
“Прибыв в Поркалауд, я тотчас увидел появляющуюся шведскую эскадру, более сильную моей, которая, наверное, имела целью атаковать наши два корабля, находившиеся там до моего прихода, и затем пройти шхерами в Гельсингфорс. Пока я делал распоряжения для встречи, они, видя их, и что пост был подкреплен моим кораблем и одним фрегатом, удовольствовались тем, что некоторое время лавировали на виду нас, а затем удалились на запад, не смея нас атаковать. Неоспоримо то, что моя эскадра выступила из Ревеля и спасла эти два корабля, и я беру их на свой счет. Это никому неизвестно, и вот несчастье служить под начальством человека, желающего мне зла, и который должен был не говорить об этом, чтобы скрыть собственные глупости.”
Читатель помнит, во-первых, что Поркалаудский пост был до того дважды атакован, и он защищался батареей и гораздо большим числом судов; крейсеры находились вблизи, и капитан Глебов ручался, что неприятелю не может удаться выбить его оттуда. Во время прежних нападений шведы атаковали одновременно с нескольких сторон и все-таки потерпели поражение. Тревенен не задается вопросом, могли ли бы неприятельские фрегаты разбить отряд Глебова, и прямо выставляет себе в хвалу, что они испугались его появления. Ничего подобного он не писал адмиралу в донесении, которое мы читали в подлиннике; лишь страх, ужас и боязнь выйти из шхер выказал Тревенен в своем рапорте. Браня адмирала за данное ему приказание отправиться к Поркалауду, он восхваляет свое появление и приписывает себе спасение двух кораблей, считая их какими-то призами. В конечной фразе чувствуется даже претензия на награду. Конечно, ему было невыгодно рассказать гр. Воронцову, что целый отряд вице-адмирала Козлянинова был в то время вблизи Поркалауда.
“Когда ко мне присоединились все мои корабли, то я получил приказание адмирала атаковать Борезунд, что противоречило моим первым инструкциям. Я только упоминаю об этом, так как мне говорят, что теперь он удивляется нашему движению и делает вид, что не ведает своих приказаний. Благодаря Богу, я их имею написанными, так же, как мои просьбы, чтобы он меня оставил исполнить мои первые инструкции, которые казались мне тогда более важными.”
Напоминаем, что Тревенен вышел из Ревеля 21 августа, а 23-го адмирал получил рескрипт Императрицы, в котором говорилось: “предпишите капитану Тревенену произвесть поиск на неприятеля, в Борезунде держащегося…”. Главное назначение легкой эскадры состояло в том, чтобы истребить шведские суда, плавающие в Финском заливе, а не овладеть только одним Гангутом; этого видно не понял начальник ее, Тревенен, как слишком молодой, неопытный и не привыкший к самостоятельным действиям капитан корабля. В Англии он даже не командовал судном, а у нас считали его способным быть главнокомандующим.
“В Борезунде нас ожидало много затруднений; достаточно, чтобы испугаться, но не взирая на них, мой успех был полон, за исключением потери “Северного Орла”, что составляло иное дело, не исходящее от меня. Мои офицеры меня усиленно поздравляли. Тем временем наш курьер вернулся и привез благодарность Ее Величества; но награды остались лишь обещанными и могли еще зависеть от случайностей войны, от ветров и воли. Плохое поощрение, которое вселяло моим офицерам мысль, что что бы они не делали, несчастье их быть под командой начальника, не имеющего достаточно влияния, чтобы добыть им ту честь и те преимущества, составляющие самолюбие похвальное, которые они напрасно заслужили, но которые сыпятся на других, увеличивших собой лишь свиту высокопоставленного лица и состоявших на более блестящей, но только менее кровопролитной службе.
Я познал тогда свою ошибку. Если бы я пожертвовал несколькими маленькими судами, которые бы вызвали весь огонь неприятеля на себя, если бы я двинул мои войска, не прикрыв их военным кораблем; если бы я не составил план атаки таким образом, чтобы вся моя сила действовала вместе, озадачила и поставила неприятеля в затруднительное положение, угрожала с различных сторон и, в случае решения защищать свои батареи, могла захватить неприятеля, то я мог надеяться, что несколько сотен моих людей будут убиты, и моя слава была бы больше. Но я так мало знал жизнь, что я свой долг предпочел интересу и думал более об общественной пользе, чем о своей. Я не желаю, чтобы мне верили на слово, пусть дело будет рассмотрено, положение и сила неприятеля и план моей атаки, и если тогда придут к убеждению, что оно было пустяшное, то хотел бы только в отплату, чтобы предприняли вновь эти пустяки, и я буду доволен без вознаграждения.
Видя, что мной пренебрегают, я подозреваю, что писал так же скверно, как действовал, и в обоих случаях должен быть метить на больший эффект.
Между тем вполне достоверно, что я командовал значительной эскадрой, был употреблен в трудноисполнимом деле, и что я его совершил, с каждой стороны было около 4 или 5000 человек; я взял две батареи, уничтожил одну галеру и одну канонерскую шлюпку, разбил неприятельскую флотилию, хотя она имела все преимущество в расположении. Все это признает сам неприятель, и что остаток флотилии их был в плохом состоянии. Еще, благодаря этому делу, я овладел постом, который прекращал совершенно торговлю Финляндии, и я его занимал в продолжении 5 недель, несмотря на то, что неприятель имел гораздо более нас сухопутного войска, с которым делал различные усилия, чтобы нас выгнать. Если бы я имел суда, подходящие к этой местности, думаю, что воспользовавшись первым моментом, я мог бы уничтожить все неприятельские галеры; но, не имея гребных судов (?) лоцманов (?) и лиц, знакомых с местностью, их надо было хватать ранее, чем иметь возможность преследовать парусными судами. Вот уже один потерянный день. Затем недоставало попутных ветров, и неприятель имел время укрепиться таким образом, что было сумасшествием его атаковать. Что я не имел лоцманов, не имел галер, это не моя вина: с тем, что у меня было, я сделал все возможное. Фальшивыми атаками и беспрерывными движениями я держал флот в тревоге и я привлек на эту сторону значительное число войск и дельных офицеров. Будь этот пост захвачен в начале весны, то имело бы пагубные последствия для неприятельской армии.”
В этих строках заключается главным образом обида капитана Тревенена на неполучение награды. Но был ли в этом виноват адмирал Чичагов, на которого он так недостойно клеветал? Со дня прибытия в Ревель вице-адмирала Круза и отправления эскадры адмирала к острову Даго Тревенен номинально поступил под начальство первого. Донесения свои он посылал Крузу, и о Борезундском сражении сообщил Императрице не адмирал Чичагов, который, вернувшись к Наргену, узнал о произошедшем частным образом из рассказа офицера, значительно позже самой битвы. Даже курьер, привезший всем, участвовавшим в сражении, благодарность Императрицы, опередил своим прибытием в Ревель эскадру моего отца. Раз не он был ближайшим начальником Тревенена, не он писал донесение Императрице, а вице-адмирал Круз, кроме того капитан Тревенен, назначенный на эту должность Императрицей, или, вернее, Безбородкой, считался отчасти самостоятельным, то главнокомандующий и не имел возможности делать представление к наградам с своей стороны. Во время шведской кампании не было примера, чтобы адмирал Чичагов обошел кого-нибудь наградой и не выхлопотал ее отличившемуся офицеру. Затем Тревенен не мог жаловаться на неимение лоцмана, так как пленный швед-штурман, оставленный при флоте в виду его знания проходов в Поркалаудских и других шхерах, был дан ему, и вообще эскадру снабдили всеми имевшимися в распоряжении адмирала средствами, могущими облегчить ее действия. Если русские капитаны могли ходить в шхерах и не терять там своих кораблей, то в чем же заключались большие познания Тревенена в морском искусстве, которыми он так хвалился?! Неужели в Англии оправдывают капитанов, подвергающих гибели суда, если они имеют отговорки подобного рода, как г-н Тревенен; неверная карта и плохой лоцман не могут уменьшить вины капитана. И этот господин должен был заменить адмирала Грейга! Невольно вспомнишь последнего, когда он после Гогландского сражения не хотел надеть полученную награду, Андреевскую ленту, только потому, что вследствие потери корабля считал милость Императрицы незаслуженной. Грейг не оправдывал себя, не отговаривался неспособностью своих подчиненных. Вот вам и разница между ними; между тем никто не отказывал Тревенену в справедливости и вознаграждении{XIV}.
“… Еще известно вашему сиятельству, что я сообщил свои мысли об общих действиях этой кампании. Ее Императорское Величество их милостиво одобрила, и еще одногодний опыт не мог ничего к тому прибавить. Основания все те же, и этот план не столько же подходит к действиям наступающего года, как прошедшего. Появление шведского флота перед Поркалаудом доказывает, что надо блокировать их флот в Карлскроне. Кажется (?) тотчас, как мы ушли оттуда, они также вышли, и, рассчитывая на наше ослепление, осмелились приблизиться к нашему флоту на расстояние нескольких миль.
Смелый и превосходный удар не удался, и почти, можно сказать, вследствие несчастья. Что не послали военных кораблей в крейсерство перед шведскими портами за Копенгаген, независимо от меня, и нет ни одного пункта в этом плане (кампании), против которого можно найти что-нибудь сказать. Ее Императорское Величество одобрила его в то время; затем она похвалила мои действия в Борезунде, и я смею уверить ваше сиятельство, что после этого я ожидал быть награжденным. …”
Этот план Тревенена еще более доказывает, что он был не настолько смел в замыслах, насколько нескромен в действиях. Отсутствие опытности, познаний в плавании по Балтийскому морю и сведения о состоянии русского флота не остановили его решимости составить план кампании и смелости подать таковой на воззрение Императрицы. Не будем здесь повторять всех опровержений, высказанных нами в предыдущих главах, так как теперь читатель видит, что советчики Императрицы руководились планом капитана Тревенена, и все предписания, данные адмиралу Чичагову, одного содержания с мыслями этого молодого иностранца. Столь печальный факт, подтвержденный подлинными документами, еще более дополнит картину современного направления, поставившего судьбу столицы и зарождающегося флота в зависимости от субалтерн-офицера иностранного государства. Он не был даже настолько серьезен, чтобы не извращать истину и не писать о появлении у Борезунда шведского флота, будто бы вышедшего из Карлскроны, когда против него действовали катеры и гребные суда, находившиеся в Свеаборге и шхерах все лето. Борезундское сражение он выдал за битву, которую он приравнивает в своем воображении к Гангутской. Мы, разумеется, не остановились бы на капитане Тревенене и не посвятили ему столько страниц, если бы нам не удалось раскрыть столь возмутительную истину, что он был тайным руководителем советчиков Императрицы, и благодаря ему адмирал Чичагов не имел возможности служить отечеству в кампанию 1789 года с пользой и применить свои таланты и опытность, приобретенные столь многолетними трудами, к делу.
Далее капитан Тревенен еще на шести страницах жалуется на свою судьбу, на несовершенство русского флота, скудную обстановку, недостаточное жалование, потерю здоровья, на приносимые им жертвы, недоброжелательство адмирала Чичагова и настоятельно просит графа Воронцова выхлопотать ему награду.
Это письмо, без сомнения, было принято графом как за личное оскорбление, нанесенное ему моим отцом, будто бы преследующим иностранцев, состоящих под его покровительством и много наделало неприятностей адмиралу, которого хотела затем эта партия непременно отстранить от командования флотом.
Не лишним будет привести здесь мнение контр-адмирала Спиридова, сторонника капитана Тревенена. Спиридов писал гр. И. Г. Чернышеву:
“Хотя бы г. Тревенен не имел несчастья потерять корабль, то в то время я всегда отдал бы должную справедливость его достоинствам, что же до теперешнего случая принадлежит, то он должен быть нами оправдан, и я первый, когда бы имел малейший голос, то донес бы, что тем фарватером, где он имел несчастье стать на мель, прошедшего года наш флот проходил, следовательно, и идти можно было, и впереди идущий у него фрегат прошел благополучно. Ошибка штурмана в нераспознании, какая веха, и притом его упрямство, и что уверил г. Тревенена, что идут безопасно, причиной всего бедствия; и хотя по строгости законов начальствующий за все отвечает, но кто есть таков морской искусный офицер, который бы мог быть уверен, что в подобном случае корабля своего никогда не потеряет? Г. Тревенен вчера уехал в Петербург и, конечно, не пожалуется, чтобы от его несчастья переменили о нем доброе мнение. Вы изволите знать, что я говорю чистосердечно.”
24 октября пришло известие, что один из кораблей вице-адмирала Козлянинова на пути в Кронштадт сел на мель. Адмирал тотчас послал ему на помощь несколько транспортов с легким военным судном, и вскоре его сдвинули с мели; но из этого следует, что при малейшем движении всегда делались ошибки.
1 ноября крейсеры, остановившиеся около острова Наргена, получили приказание сделать объезд Финского залива и вечером вернуться на их стоянку.
2 числа явилось к нам парламентером маленькое шведское судно, которое и было остановлено русскими крейсерами близ Наргена. Оно доставило семь крестьян, взятых из имения г. Штакельберга. Командир парламентерского судна был шведский капитан, украшенный двумя крестами. Он просил позволения лично передать этих пленных Ревельскому губернатору. Адмирал подозревал, что они хотели проникнуть в порт, чтобы рассмотреть, в каком он состоянии и сколько судов он вмещает, потому приказал задержать этого офицера впереди стоящими крейсерами и переслать письмо и пленных губернатору. Это предположение вполне оправдалось впоследствии, когда мы проведали план неприятеля, состоявший в том, чтобы явиться атаковать в отдельности наши эскадры, при открытии будущей кампании. Из этого следует, до какой степени ему было важно знать, из чего состояла Ревельская эскадра, и каковы были укрепления порта. Как только получили ответ губернатора, его вручили приехавшему офицеру с пожеланием счастливого пути и, чтобы он не мог долее оставаться в этих местах, дабы производить наблюдения, делать промеры или что-либо другое, послали его сопровождать крейсером, пока не достигнет совершенно открытого моря.
Тем временем Императрица рескриптом от 3 ноября повелела разоружиться.
“По содержанию известий, у вас имеющихся о шведском флоте, и по настоящему позднему времени, повелеваем корабли, фрегаты и прочие суда, назначенные на зимнее пребывание в порте Ревельском, ввесть в оный и разоружить. Уверены Мы впрочем, что относительно нужной осторожности от неприятеля, призрения больных, сбережения вообще людей и выгод их, также нужных исправлений и благовременных приуготовлений к будущей кампании, ничто с вашей стороны упущено не будет.”
Адмирал тотчас по получении этого рескрипта (6 ноября) принял необходимые меры к исполнению повеления и 15-го все корабли и другие суда находились уже в порте. Можно судить о беспокойствах начальника, осторожных мерах, которые приходилось употреблять, чтобы держаться в столь стесненном море с таким числом судов и в суровом климате.
В заключение адмирал получил 18 ноября перед отъездом из Ревеля следующее письмо Императрицы от 15 числа:
“Вчера в 10-м часу пополудни получила Я от генерала-фельдмаршала князя Григория Александровича Потемкина-Таврического известие, что по начатии действий от армии, им предводимой, против города и крепости Бендер, командующий там Сераскер и два еще трехбунчужные Паши 3 ноября пополуночи, в первом часу, прислали к генералу-фельдмаршалу, отдаяся в его волю; вследствие чего 4 ноября наши войска введены в помянутые города и крепость, снабденные изобильно орудиями, снарядами и магазейнами. Сие знаменитое происшествие соизволяю, чтоб во флоте, вам вверенном, было празднуемо принесением благодарения Всевышнему, благословящему толь великими успехами оружие Наше против врага имени Христианского.”