Мы сидим тихо-тихо. Минуту. Две. Пять.

— Влад… — наконец произношу я.

Он откашливается.

— Давай вернемся к бумагам, — отрезает.

Ну что ж. Минутка слабости пройдена и прожита. Живем дальше в привычных условиях. Страшный волк, говнюк волчонок и Красная шапочка.

— Что тебе нужно для дальнейшего анализа ситуации?

Я провожу пальцем по строке расходов.

— Мне нужна полная выгрузка. Кто менял статусы, когда, с какого устройства, какие комментарии удаляли.

— Получишь.

Я придвигаю к нему три листа.

— Понять кто можно, думаю, если все сверить. Ланская тормозила кейсы. Но для смещения денег между блоками нужен кто-то, кто видит картину шире и понимает, где не заорут сразу.

Глаза Влада сужаются.

— А у тебя прямо талант. Неприятный, но талант.

— Это комплимент?

— Это констатация, — фыркает.

— Ну тогда придется привыкнуть.

— Я уже.

И вот это «я уже» отзывается внутри. Теплом. И с какой спрашивается стати? Совсем не вовремя!

Он опускает глаза на листы, а я хватаюсь за следующий документ, лишь бы не думать о том, как легко между нами сейчас течет разговор. Без постоянного перетягивания каната. Без игры в кто кого продавит первым.

Почти как будто мы можем работать вместе. Почти как будто это безопасно.

Само собой, это не так.

— Влад, — говорю я через минуту, — Мне кажется, что основная точка входа всей их схемы — партнерские программы.

— Похоже на то.

— А кто утверждает консультантов по партнерским программам?

Он открывает внутреннюю карточку. Листает. Останавливается. Лицо становится каменным.

— Что?

Он поворачивает экран ко мне. Я вчитываюсь. Ольга Александровна Мишина.

— И?

Влад молчит еще секунду.

Потом говорит очень тихо:

— Это жена моего партнера. И… крестная Антона.

Я поднимаю голову.

Точка пересечения? Место, где начинаются настоящие семейные тайны? Не в криках у ворот. Не в наглой координаторше. Здесь. Где деньги, связи, старые обязательства и «семья» переплетаются так тесно, что уже не отделить одно от другого.

— Она близка к Антону? — спрашиваю я.

— Слишком.

— А к тебе?

Морщинка между бровей становится глубже.

— Раньше была.

Небольшая, очень неприятная пауза. Я смотрю на экран. На фамилию. На Влада. Потом снова на фамилию.

— Значит, вариантов два, — говорю. — Либо Антон действительно знал схему через нее. Либо его используют, чтобы ты первым делом подумал на него.

— Есть и третий.

— Какой?

— Он ее использует сам.

— Ты как будто специально выбираешь худший.

— Обычно он и оказывается правдой.

Я хочу съязвить. Правда хочу. Но вместо этого вдруг спрашиваю совсем другое:

— А ты вообще умеешь не ждать от него худшего?

Влад смотрит на меня очень долго. Так долго, что мне самой хочется отвести глаза. Но я не отвожу. Пусть. Пусть смотрит. Пусть отвечает. Или не отвечает.

— Раньше умел, — говорит он наконец.

Все. Всего два слова. Спокойные. Сухие. И в них почему-то больше усталости, чем во всем сегодняшнем хаосе.

И я не знаю, что с этим делать. Честно.

Когда Влад злится — понятно. Когда давит — понятно. Когда бросает приказами — тоже.

А вот эта усталость в нем мне не нравится. От нее он становится не мягче. Ровно наоборот.

Я отворачиваюсь к бумагам.

— Ладно, — говорю. — Тогда идем не от чувств. От фактов.

— Согласен.

— Проверяем Мишину.

— Да.

— И Антона.

Влад поднимает бровь.

— То есть теперь ты согласна?

— Я согласна не быть дурой. Если он внутри этого круга хоть краем рукава — лучше узнать сейчас. Если нет — тоже лучше узнать сейчас.

— Хорошо.

Я поджимаю губы.

— Но если окажется, что он пытался ткнуть тебя в дыру, а ты привычно решил, что он просто гаденыш с канистрой, я первая тебе это скажу.

— Не сомневаюсь.

— И скажу с удовольствием.

— Вот в это я верю особенно охотно.

Я все-таки фыркаю. И он — почти улыбается.

Почти. Чертовски опасное «почти».

Потому что именно на нем легче всего забыть, с кем ты сидишь в одной комнате в два часа ночи, перебирая документы о чужой боли.

Я тянусь за папкой одновременно с ним. Наши пальцы сталкиваются.

Снова.

На этот раз никто не отдергивает руку сразу.

Моя ладонь под его — теплая, живая, слишком чувствительная после всего что случилось этим вечером. Его пальцы сжимаются как будто случайно, удерживая меня на долю секунды дольше, чем надо.

Я поднимаю глаза. Он уже смотрит. Без улыбки. Без игры. Просто смотрит.

И вот это, конечно, куда хуже любого флирта.

Потому что в комнате, полной бумаги, цифр и грязи, вдруг становится слишком мало воздуха и слишком много всего остального.

— Мы сейчас разбираем фонд, — говорю я тихо. На всякий случай. Для протокола. Для собственной психики.

— Я в курсе.

— Тогда убери руку.

Он отпускает. Медленно. И возвращается к документам так, будто ничего не было.

Сволочь.

Я делаю вдох. Потом еще один.

Беру другую папку. «Дополнительные выплаты по личному распоряжению В. А.».

Я пробегаю его глазами и вдруг утыкаюсь в строчку, от которой у меня холодеет внутри.

Соколов Н. В. — единоразовая выплата.

Дата. Сумма. Пометка: «закрытие обязательств».

Сумма — ровно та, что составлял долг отца. Дата — за неделю до знаменательной встречи и подписания брачного контракта.

— Влад.

— Да? — он не отрывается от своего листа.

— Соколов Николай Витальевич. — Я произношу это ровно. — Это мой отец.