Скрипнула дверь и вошел человек, которого я не ожидал здесь встретить. Это был генерал-майор Александр Михайлович Василевский. Увидев его, вождь благожелательно усмехнулся в прокуренные усы и закончил свою фразу:

— Назначается генерал-майор Александр Михайлович Василевский. Для координации действий трех фронтов вводится должность заместителя начальника Генерального штаба по руководству стратегическими операциями на западном направлении. На эту должность назначается товарищ Жуков с сохранением за ним должности командующего Западным фронтом.

Я молча встал, виду не подав, что удивлен. Верховный главнокомандующий горазд был эффектные жесты. Новое назначение мое было неожиданным, но логичным. Сталин не любил складывать все яйца в одну корзину, но и распылять должности — тоже.

— Товарищ Василевский, — продолжал вождь, — вы обеспечиваете связь и снабжение задействованных в операции армий и соединений. Товарищ Жуков отвечает за планирование и проведение наступательных операций. Вопросы?

— Вопросов нет, товарищ Сталин, — ответил Василевский.

— Товарищ Жуков?

— Вопросы есть, товарищ Верховный главнокомандующий, но полагаю мы их обсудим с товарищем Василевским.

— Тогда отправляйтесь в Наркомат обороны, товарищи заместители.

— Георгий Константинович, поздравляю, — сказал Василевский, когда мы покинули Сенатский дворец Кремля и сели в автомобиль. — Теперь вы у нас главный стратег.

— Спасибо, Александр Михайлович, — ответил я. — Только стратег без хорошо оснащенной армии — не воин.

— Согласен.

После этого обмена репликами, мы молчали пока не доехали до здания Народного комиссариата обороны, во двор которого въехали через Антипьевский переулок. Видать, назначение Василевский получил несколькими днями раньше, потому что сразу провел меня в свой кабинет.

— Начнем с общей картины, — сказал я. — Согласно решению Ставки, войска Западного фронта должны наступать на Варшаву, Северо-Западного — на Кенигсберг, а Юго-Западного соответственно — на Краков и Будапешт. Срок проведения операции до конца года.

— Это мне известно, — кивнул Василевский. — Вопрос, как будем осуществлять управление? Я в Москве, вы в Минске.

— Нужно создать единый центр управления операцией, который во-первых, будет находится ближе к действующим армиям, чем Ставка Верховного главнокомандования, во-вторых, он должен быть не стационарным, а иметь возможность передвигаться вместе с войсками, в-третьих, поддерживать постоянную связь с Генштабом.

— Вам не кажется, Георгий Константинович, что в ваших словах есть некоторое противоречие? С одной стороны этот ваш центр управления должен быть подвижным, а с другой — поддерживать постоянную связь с Москвой.

— Нет, не кажется, Александр Михайлович. Центр управления войсками или ЦУВ — назовем его так — должен иметь мощную мобильную радиостанцию для поддержки шифрованной связи с Генштабом. Да и сам должен располагаться на борту самолета.

— Воздушный штаб? — удивился генерал-майор. — Что ж, это интересная мысль, но ее придется согласовать со Ставкой и заказать нашим авиастроителям соответствующую поставленной задаче машину.

— И даже не одну, Александр Михайлович. Нужен резервный самолет и отдельную машину для охраны, медиков и технических сотрудников штаба.

— У вас, как всегда, масштаб, Георгий Константинович. Хорошо, составьте требование, а я его согласую.

— И как можно скорее, Александр Михайлович, времени у нас в обрез.

— Вы, вероятно, вернетесь в Минск? — спросил Василевский.

— Разумеется, — ответил я. — С командования Западным фронтом меня пока никто не снимал.

— Что думаете о противнике, Георгий Константинович. Есть ли у него резервы?

— Резервы у него есть, — сказал я. — Во Франции, в Германии, в Северной Африке… Как только Гитлер поймет, что угроза нависла непосредственно над Рейхом, он начнет снимать войска с участков борьбы с Англией. Наша задача, не дать ему их перебросить. Перерезать железные дороги действиями ДРГ и партизанских отрядов, контролировать передвижения вражеских сил с воздуха.

— Верно, — кивнул Василевский. — Теперь о главном. Когда начинаем?

— Первого октября, — ответил я. — До этого дня войска Северо-Западного фронта при поддержке с моря и воздуха должны не только остановить вражескую бомбежку Ленинграда, но и освободить Прибалтику с выходом в Восточную Пруссию.

— Каковы ваши планы по вверенному вам Западному фронту?

— В оставшиеся дни сентября, мы переходим государственную границу и тремя армиями — Лукина, Филатова, Коробкова, а также двумя мехкорпусами — Фекленко и Кондрусева, наносим удар в направлении Варшавы. В резерве остаются армии Голубева и Кузнецова.

— Какими вам видятся действия Юго-Западного фронта?

— Ватутин должен ударить на Краков. Если успеет — на Будапешт. Как решит Ставка.

Василевский записывал.

— Сколько вам нужно снарядов? — спросил он. — Горючего? Боеприпасов?

— Маландин пришлет вам список, — ответил я.

— Хорошо, — сказал Василевский. — Лично прослежу, чтобы все потребности фронта были обеспечены.

— И еще личная просьба. Был у меня в Финскую ординарец, Трофимов Иван Александрович, нельзя ли его отыскать. Если жив, конечно.

— Сделаю, Георгий Константинович.

— Тогда до связи, Александр Михайлович, — сказал я.

Мы поднялись, пожали друг другу руки. На улице меня ждала машина. За рулем оказался старый знакомый, шофер из гаража Наркомата обороны, который возил меня, когда я работал здесь после Халхин-Гола.

— Товарищ генерал армии, куда едем?

— Домой, — сказал я.

Машина тронулась. Я смотрел в окно на московские улицы и думал о Трофимове. Где он сейчас? Жив ли? Старый служака, прошедший Финскую, знающий, что такое война. Такой не подведет. В отличие от некоторых.

Прибалтика, вражеские аэродромы. 21 сентября 1941 года.

Федюнинский поднялся на пригорок, когда небо на востоке только начало сереть. Внизу, в лощине, угадывались очертания взлетно-посадочных полос. Немецкий аэродром. Первый из тех, откуда «юнкерсы» летали бомбить Ленинград.

Разведка подтвердила, что здесь, под Тарту, у фрицев базируются три эскадрильи, сорок тяжелых бомбардировщиков. Охраняют аэродром зенитные батареи, расположенные по периметру взлетно-посадочного поля.

— Товарищ генерал-майор, — обратился к командующему 42-й армией начальник штаба, полковник Ушаков, приложив к глазам бинокль. — Охрана — до батальона пехоты. Зенитки — шесть стволов.

— Артиллерия готова?

— Да, восемьдесят стволов.

— Начинайте.

В шесть пятнадцать утра началась артподготовка. На стоянках самолетов, на позициях зенитных расчетов, в казармах вставали черно-алые грибы разрывов. Немцы не ожидали нападения — зенитки замолчали после третьего залпа, пехота залегла, не успев организовать оборону.

— Вводите танки, — приказал Федюнинский.

Тридцать «БТ» и пять «Т-34» вышли из леса, развернулись веером. Они шли через поле, стреляя на ходу, срывая проволочные заграждения. За ними пошла пехота. Цепью, бегом, строча на ходу из из автоматического стрелкового оружия.

Первый танк ворвался на летное поле Тартусского аэродрома через десять минут после начала атаки, развернулся, начал таранить самолеты. «Юнкерсы» горели один за другим. Взрывались бензобаки, отлетали крылья, лопасти винтов вонзались в землю.

— Вторая группа — на зенитки, — приказал командующий 42-й армией.

Колонна танков свернула к позициям зенитной батареи, которая пыталась развернуться на прямую наводку. Три орудия успели сделать по выстрелу — один танк задымил, экипаж покинул машину, но остальные ворвались на позиции, смяв расчеты гусеницами.

Пехота зачищала окопы боевого охранения аэродрома. Автоматчики стреляли короткими очередями, забрасывали гранатами блиндажи. И немцы быстро поняли, что сопротивление бесполезно. К восьми утра все было кончено.

— Доложите обстановку, полковник, — велел Федюнинский начштаба.

— Уничтожено тридцать самолетов на земле. Еще десять сбиты истребителями прикрытия в воздухе. Зенитки подорваны. Пехота уничтожена. Взято в плен до двухсот человек.

— Сколько захвачено техники?

— Двадцать грузовиков. Пять бензозаправщиков. Склад боеприпасов.

— Взять все, что можно. Остальное — сжечь.

Ушаков козырнул, ушел. Федюнинский спустился на летное поле. Горели самолеты, чадили грузовики. Пленные сидели в кювете, подняв руки. Красноармейцы обыскивали их, отбирали документы и личное оружие.

— Товарищ генерал-майор, — сообщил молодой лейтенант, — связисты перехватили радиограмму. Соседний немецкий аэродром вызывает подмогу.

— Передайте, что помощи не будет.

— Есть.

Федюнинский подошел к пленному офицеру. Увидев русского генерала, тот нехотя поднялся. Судя по знакам различия — это был летчик в звании обер-лейтенанта. На командующего он смотрел с угрюмым вызовом.

— По-русски понимаете? — спросил тот.

— Немного, — ответил немец.

— Как вас зовут?

— Ганс Шульц.

— На Ленинград летали?

— Таков был приказ.

— Больше не будете.

Генерал-майор повернулся и пошел к машине.

— Куда теперь, товарищ генерал-майор? — спросил Ушаков.

— На следующий аэродром. Этот не последний.

Второй аэродром был укреплен лучше. Бетонные укрытия для самолетов, минные поля, ДОТы. Немцы ждали. Однако наступающие дивизии 42-й армии ударили не с фронта, а с флангов. Танки обошли минные поля по болоту, вышли к стоянкам с тыла.

Немцы не успели поднять самолеты в воздух. Одни «юнкерсы» горели на взлетных полосах. Другие — в бетонных капонирах. ДОТы подавлялись артиллерией. Саперы проделали проходы в минных полях. Пехота пошла в атаку.

На этот раз было уничтожено пятьдесят самолетов. Сожжено семь складов с боеприпасами и три бензохранилища. В плен взяли триста человек. Их и трофеи передавали тыловым частям. Армия командарма Федюнинского продолжала рейд.

Под Ригой немцы бросили свой аэродром. Драпали так быстро, что технику не успели ни вывезти, ни толком сжечь. Два десятка самолетов остались на стоянках. Генерал-майор прошел по летному полю, глядя на «юнкерсы», которые только вчера бомбили Ленинград.

— Товарищ генерал-майор, разведка докладывает, что немцы отводят авиацию из Прибалтики. Остатки эскадр перебрасываются в Восточную Пруссию, — доложил Ушаков.

— Значит, Ленинград больше не бомбят?

— Не бомбят.

— Передайте в Ставку, что задача выполнена. Аэродромы уничтожены. Ленинград в безопасности.

Москва, 21 сентября 1941 года.

Вечером позвонил Василевский и сообщил, что сержант Трофимов, Иван Александрович, 1919 года рождения, жив. Воевал на Северо-Западном фронте. Был контужен, находится на излечении в одном из столичныхгоспиталей.

Я не стал медлить. Вызвал машину и поехал по указанному адресу. Увидев мои петлицы, а скорее всего, узнав по газетным фотографиям, меня пропустили в палату, несмотря на поздний час. Я вошел и сразу узнал ординарца. Тот лежал на койке, смотрел в потолок.

— Здравствуй, Трофимов, — сказал я, входя в палату.

Он вскочил, вытянулся. Другие бойцы, находящиеся в ней, тоже попытались встать, но я велел им лежать. Все-таки в госпитале свои порядки. Да и не пристало красноармейцам, раненым в боях за Родину, вставать, если военврач не разрешил.

— Здравствуйте, товарищ генерал армии!

— Вольно, — сказал я Трофимову. — Как здоровье?

— Спасибо, товарищ генерал армии, я здоров.

— Поедешь со мной на фронт, ординарцем, как в Финскую?

— С удовольствием, товарищ генерал армии.

— А врачи отпустят?

— Куда они денутся, — усмехнулся Трофимов. — Я здесь только зря кашу ем.

— Хорошо, переговорю с твоим лечащим. Разрешит, тогда выписывайся.

— Есть.

Лечащий разрешил. Оформили документы тут же. И через час мой новый старый ординарец уже садился в мою машину. Домой я вернулся, когда уже стемнело. Александра Диевна хлопотала на кухне, дочери возились с куклами. Услышав мои шаги, выскочили в прихожую.

— Папа! — Элла повисла на шее, Эра стояла рядом, улыбалась, но держалась с достоинством.

— Здравствуйте, дочки, — сказал я, обнимая младшую и гладя по голове старшую.

Жена вышла из кухни, вытирая руки о фартук.

— Георгий, ты голоден?

— Еще как, — ответил я, — но сначала дело.

— Какое дело?

— Собраться надо. Завтра улетаю.

— Опять? — огорчилась жена.

— Опять, — ответил я. — Но не один. Со мной поедет Трофимов. Ты помнишь его?

— Ивана? — удивилась жена. — Конечно, помню. Он в Москве остался, когда мы в Киев переехали.

— А вот теперь я нашел его в госпитале.

— Что с ним?

— Контузия. Доктор сказал — баротравма.

— Звучит ужасно.

— Ничего, подлечили вроде.

— Где он сейчас?

— Ждет внизу, в машине. Я хочу, чтобы он переночевал у нас. Завтра рано утром вылетаем.

— Само собой. Зови, — сказала Шура. — Я накрою на стол.

Я вышел на балкон, крикнул вниз:

— Трофимов! Поднимайся!

Через минуту он вошел — коренастый, неуклюжий, в новеньком с иголочки не обмятом обмундировании.

— Здравствуйте, Александра Диевна! — гаркнул он, вытягиваясь.

— Здравствуй, Иван, — ответила жена. — Проходи. Мой руки и садись за стол.

Эра и Элла смотрели на него с любопытством. Старшая помнила моего ординарца, который бывал у нас в конце 1939 года, а младшая таращилась так, словно видела впервые. Не удивительно, ей тогда было всего два года.

— Это тот самый дядя Ваня, который спас папу? — спросила вдруг Элла.

— Не спас, — смутился ординарец, — а только подсобил немного. Папа ваш сам всех спас…

— Все к столу, — напомнила Александра Диевна.

Мы сели за стол. Жена подала щи, жареную картошку, соленые огурцы. Потом чай со сладкими пирожками. И я и Трофимов лопали аж за ушами трещало. Отвыкли от домашней снеди на фронте.

— Как голова? — спросил я у ординарца.

— Не болит, Георгий Константинович.

— Смотри у меня, — сказал я. — Если почувствуешь ухудшение, сразу докладывай.

— Есть, — ответил он.

— Дядя Ваня, — спросила младшая, — а вы убьете Гитлера?

— Не я, — ответил Трофимов. — Наши бойцы, ну и я, если рядом буду.

— Правильно, — сказала Элла.

Александра Диевна покачала головой, но ничего не сказала. После ужина я ушел в кабинет. Трофимов остался с девчонками, начал там им что-то смешное рассказывать. По крайней мере, до меня то и дело доносились взрывы смеха.

Я напомнил ему:

— Трофимов, завтра в пять утра — вылет.

— Есть, Георгий Константинович.

— Спать ляжешь на диване в гостиной.

— Спасибо.

Уже в спальней Шура сказала мне:

— Иван хороший человек. Мы рады, что он с тобой.

— Знаю, — ответил я.

— Он будет беречь тебя?

— Меня не надо беречь, — сказал я. — Мне надо помогать.

— Это одно и то же, — ответила жена.

Я не стал спорить. Утром, в четыре мы вышли из дома. Трофимов нес мой чемодан, я — планшет с картами. Александра Диевна и дочери стояли у окна, смотрели вслед. Мы оба помахали им рукой.

Берлин, 21 сентября 1941 года.

Канарис сидел в своем кабинете на Тирпиц-набережной и перебирал донесения от своих агентов. С фронта приходили только плохие новости. Точнее было сказать — плохие для Гитлера, Геринга, Гиммлера, Гебельса и их приспешников.

Утром сообщили, что русские разгромили аэродромы под Тарту, а днем пришла весть о том, что аэродромы под Пярну уничтожены. Вечером — что остатки эскадр отведены в Восточную Пруссию. Авиация, бомбившая Петербург, больше не существовала.

— Остер, — позвал адмирал по внутренней связи.

Помощник главы Абвера, полковник Ханс Остер вошел, закрыл дверь.

— Слушаю, мой адмирал.

— Что с нашими агентами в Прибалтике?

— Двое арестованы. Один бежал, но его перехватили на границе.

— А минские?

— Об этих ничего неизвестно.

Канарис усмехнулся.

— Значит контрразведка русских нам поверила, — сказал он.

Оберст внимательно посмотрел на своего патрона. Не ведет ли адмирал двойную игру? Может, вся эта возня с личной встречей с самим Жуковым и последующая поездка его, Остера, в Россию — это лишь часть хитро задуманной операции по дезинформации русских?

Не то что бы Канарис давал повод сомневаться в своей искренности, но его готовность служить врагам Рейха поневоле вызывала подозрения. Сам Остер искренне желал нацистам поражения, но можно ли ждать того же от адмирала?

— Жду ваших приказаний, мой адмирал?

— Передайте нашего другу координаты аэродромов под Кенигсбергом.

— Когда?

— Сегодня. Выполняйте.

Остер щелкнул каблуками и вышел. В своем кабинетике он подошел к сейфу, открыл, достал папку без надписи. Перелистал. Фотографии, схемы, коды. Все, что нужно, чтобы уничтожить немецкую авиацию в Восточной Пруссии.

Если эти сведения точны, то за одну только эту папку и адмирала и его, полковника, можно повесить. А если — нет. Как узнать? Ханс Остер вспомнил свои разговоры с Грибником. Начальник особого оперативного отдела Жукова человек умный.

Он не должен позволить ввести себя и своего шефа в заблуждение. Вот только нужно дать Грибнику знать, что у оберста Остера появились сомнения в искренности своего собственного начальника. И передать эту информацию вместе с координатами аэродромов.

Составив донесение, оберст сложил все документы в пакет и покинул здание и отправился в Шарлоттенбург. Остер поднялся на третий этаж, открыл дверь своим ключом. В потайной комнате конспиративной квартиры его ждал человек в штатском.

— Полковник, — сказал он, вставая.

— Сидите, — отмахнулся тот. — Как добрались?

— Все благополучно.

— Хорошо. Передайте нашему другу вот это.

И Остер протянул ему конверт.

Минск, штаб Западного фронта. 22 сентября 1941 года.

Когда по прибытию в Минск, я пришел в штаб фронта, его начальник генерал-лейтенант Маландин разложил на столе карту. На ней было отмечено расположение войск на текущий момент. Я сразу почувствовал себя как дома.

— Докладываю, товарищ командующий, — начал начальник штаба. — 19-й мехкорпус Фекленко сосредоточен в районе Бреста. 22-й мехкорпус Кондрусева — восточнее, в резерве. 13-я армия Филатова — на рубеже Барановичи — Слоним. 16-я армия Лукина — у Волковыска. 4-я армия Коробкова — под Пинском.

— Что с Голубевым и Кузнецовым?

— 10-я армия Голубева выходит к Беловежской пуще. 3-я армия Кузнецова — за ней, во втором эшелоне.

— Снаряды? Горючее?

— Подвезли. Хватит На десять дней активных боев.

— Ничего, новый зам Шапошникова, Василевский еще подбросит.

— Авиация?

— Копец доложил, что Ставка перебрасывает в наше распоряжение вновь формируемую 9-ю воздушную армию.

— Ну это не только для нас подарок, — сказал я. — 9-я воздушная будет поддерживать все наступление на западном направлении.

— И все же нам тоже кое-что перепадет.

— Безусловно, — кивнул я. — Готовьте общий приказ о наступлении, Герман Капитонович.

— Есть готовить общий приказ о наступлении, товарищ командующий.

Маландин собрал карты, вышел. Через час вошел Грибник.

— С приездом, Георгий Константинович! Только что вернулся курьер из Берлина.

— Что привез?

— Координаты немецких аэродромов в Восточной Пруссии.

— Прекрасно. Передайте их в распоряжение штаба генерал-майор Копца. Неплохо будет разбомбить эти аэродромы к чертовой матери перед началом наступления.

— К сожалению, есть одна проблема, Георгий Константинович.

— Какая?

— Остер выразил сомнение в искренности своего начальника. Полагает, что адмирал может вести двойную игру.

— Вот как? А насколько мы уверены в искренности самого Остера?

— Да, у меня тоже возник этот вопрос. Надо бы их проверить.

— Верно, — сказал я. — Я даже знаю — как.

— Слушаю вас со всем вниманием.

— Мой бывший адъютант, «Путеец» и их связной по кличке Высокий все еще в вашем распоряжении?

— Да, товарищ командующий.

— И послание от Папаши — тоже?

— Верно, Георгий Константинович.

— Ну тогда смотрите сюда…