Канарис медленно повернул голову. В полумраке кабины он увидел сосредоточенное лицо горничной. В ее руке был маленький, изящный дамский пистолет «Маузер», производства 1910 года, который она всегда носила в сумочке.

Вот только сейчас эта сумочка была зажата у нее под мышкой, а ствол смотрел точно в лицо адмиралу. Этот черный зрачок свел всю предыдущую жизнь главы Абвера в одно мгновение. Стоит этому изящному пальчику нажать на спусковой крючок…

— Почему, Аннет? — севшим голосом осведомился Канарис.

— Молчите, — ответила она спокойно, без нотки прежней мягкости. — И не дергайтесь. Фриц, выполняйте приказ.

Пилот, молодой обер-лейтенант Фридрих Крауз, лишь молча кивнул. Он знал эту женщину. Это была так называемая «горничная адмирала», которая иногда летала с ними. О том, что однажды он получит такой приказ, Фрицу тоже было известно.

— Курс на Гердауэн, — повторила та.

— Слушаюсь, — на это раз откликнулся пилот и повернул штурвал.

Самолет лег в пологий разворот на юго-восток. Адмирал сидел неподвижно. Внутри у него все похолодело. Он просчитал многое — и арест Остера, и возможное преследование Мюллера, и даже риск перелета через Северное море.

Одного он не просчитал. Аннет. Разбитную бабенку, которая четыре года делила с ним постель. Знала все его привычки, слабости и распорядок дня. Правда, не это было самое неприятное. Куда хуже, что вот ее-то он, как выяснилось, и не знал.

— Кто вы? — спросил он глухо.

— Кто я? — Аннет усмехнулась. — Ваша горничная, адмирал. И любовница. А еще — сотрудник Гестапо, обершарфюрер Анна Мильх. Группенфюрер Мюллер лично поручил мне следить за вами.

— И вы играли эту роль все четыре года? — не поверил тот.

— Я делала свою работу, — холоднокровно ответила она. — Так же, как вы — свою. Разница лишь в том, что я не предавала фюрера.

Самолет летел на юго-восток. За иллюминаторами уже начало сереть — приближался рассвет. Если прорваться к люку, открыть его, спрыгнув в эту холодную серость. Несколько мгновений свободного падения и, наконец, блаженный покой. Не успеет. Пальнет по ногам.

— Что дальше? — спросил Канарис.

— Приземлимся в Гердауэне. Там вас встретят. Дальше — не мое дело. Я свою работу сделала.

— Аннет… Мою Аннет тщательно проверяли, прежде чем взять на службу…

— Анна Брокман, которая проходила проверку, умерла два года назад от туберкулеза. Не жалей о ней, Вилли, она была католической фанатичкой, считавшей, что постель можно делить только с законным мужем. Тебе бы она не понравилась.

Канарис промолчал. Четыре года эта тварь лгала ему, притворялась, улыбалась фальшиво и так же стонала, изображая страсть. И все это время докладывала Мюллеру о каждом его шаге, о разговорах, что велись в гостиной, о гостях.

— А Остер? — спросил он. — Его ты тоже продала?

— Я никого не продавала. Просто доложила группенфюреру, что предатель Ханс Остер слишком часто отлучается из Берлина. Его бы и так взяли. А вот вас надо было брать с поличным. Побег в Англию — лучше повода не придумаешь.

— Значит, вы ждали, пока я брошусь бежать?

— Мы знали, что вы броситесь. Остер был вашей правой рукой. Без него вы — ничто. И вы побежали. Как крыса с тонущего корабля.

Канарис лишь зубами заскрипел. Что тут скажешь, проиграл по всем статьям. Главари всей этой шайки, включая Гиммлера, Мюллера и Шелленберга, оказались хитрее, безжалостнее и изворотливее.

А он, старый вояка, аристократ, игравший в шпионов, уверовавший, что войну можно выиграть с помощью высокого интеллекта и личной преданности ему, главе военной разведки, стал всего лишь пешкой в их подлой игре.

Самолет пошел на снижение. Внизу, сквозь разрывы в облаках, показались огни аэродрома Гердауэн, военной базы люфтваффе в Восточной Пруссии. Канарис знал это место. Он приземлялся здесь в сентябре, когда инспектировал разведывательные школы.

— Фриц, — тихо сказал адмирал. — Вы тоже с ними?

Пилот только сжал штурвал так, что побелели костяшки. Как он мог сказать этому старому наивному чудаку, который верит в личную преданность, честь и прочие побрякушки, что достаточно взять в заложники твою семью и ты начнешь делать все, что прикажут.

— Можете не отвечать, — вздохнул Канарис. — Я и так понял.

— Я не с ними, — все-таки заговорил обер-лейтенант, — но выбора у меня нет. На борту бомба. Аннет активировала ее, когда поднялась в салон. Если я не приземлюсь в Гердауэне… мы все взлетим на воздух.

Канарис обернулся. Аннет кивнула, не опуская пистолета.

— Радиоуправляемая, — подтвердила она. — Детонатор у меня. Так что сидите смирно, адмирал. И не делайте глупостей.

Шасси коснулись бетонки. Самолет пробежал по полосе, затормозил. У ангара уже стояли черные «Мерседесы» без каких-либо обозначений. Рядом стояли люди в штатском, но с первого взгляда было ясно, что они из СД.

Штаб Западного фронта, освобожденная Варшава. 14 октября 1941 года.

В дверь постучали. Я с удовольствием оторвался от груды бумаг, которые росли как снежный ком. Освобождение Варшавы принесло массу проблем. И оказалось, что несмотря на наличие военного коменданта, у командующего фронтом тоже полно дел.

— Войдите!

Это оказался Грибник. Держался он подчеркнуто официально. Чеканя шаг, подошел к столу. Вытянулся по стойке смирно. Я его слишком хорошо знал, чтобы сходу не догадаться, что стряслось нечто экстраординарное.

— Товарищ командующий фронтом, разрешите доложить.

— Докладывайте, товарищ майор госбезопасности, — ответил я, доставая папиросы.

— Только что пришла радиограмма из Берлина, — принялся докладывать начальник особого оперативного отдела. — Наш человек в Гестапо, сообщил, что несколько часов назад адмирал Канарис пытался бежать на самолете в Англию. Его перехватили и арестовали на аэродроме в Гердауэне.

— Значит, Остер заговорил, — сказал я, выпустив дым, — или его ареста оказалось достаточно, чтобы Канарис запаниковал.

— Все может быть. Во всяком случае, адмирал знал его лучше меня и вполне мог предположить, что оберст заговорит.

— Что ж, держите меня в курсе, если что-то еще станет известно о судьбе адмирала. Хотя, скорее всего, она будет печальна.

— Есть, товарищ командующий.

Грибник вышел. Я затушил папиросу, вернулся к своим бумагам. Канарис был человеком полезным, но не следует забывать, что руководил одной из лучших разведок, противостоящих нам. Пусть немцы сами разбираются со своими заговорами. У нас своих забот хватает.

И пока я выбросил его из головы, погрузившись в штабную работу. Делегаты связи сновали с донесениями, радисты обеспечивали связь с армиями, оперативный дежурный обновлял карту каждые полчаса. И все ждали моей команды.

Я не спешил. Вышел на крыльцо штаба. Рассвет только начинался, небо на востоке светлело, обещая ясный день. Где-то там, за домами, слышался ровный гул моторов — это наши механизированные колонны выдвигались на исходные позиции.

— Разрешите обратиться, товарищ командующий, — послышался знакомый голос.

Я обернулся. Это был мой новый старый ординарец. В шинели и шапке ушанке, за плечом тощий сидор. Неужели уже выписали из госпиталя или все-таки удрал от докторов? С такого бравого вояки станется.

— Обращайтесь, боец, — разрешил я.

— Старший сержант Трофимов для дальнейшего прохождения службы явился.

— Ну что ж, старший сержант Трофимов, — сказал я. — Во-первых, поздравляю с присвоением очередного звания. Во-вторых, можешь приступать к своим обязанностям.

— Есть, товарищ командующий!

— Подавай машину. Едем в 16-ю армию, к Лукину.

— Есть подавать машину, товарищ командующий.

Через несколько минут «ГАЗ-61» в сопровождении «додика» с охраной, уже мчался по разбитым варшавским улицам. Город просыпался, жители выходили из домов по своим житейским делам, с любопытством глядя на проезжающие военные машины.

Кто-то махал рукой, кто-то крестился, кто-то угрюмо отворачивался. Это понятно. Далеко не всем полякам нравилось, что в городе командуют коммунисты, получившие поддержку советского командования. Что ж, придется смириться. Польша будет социалистической.

На восточной окраине, там, где кончались дома и начинались поля, мы въехали в расположение 16-й армии. Командующий встретил меня на своем КП. Доложил о готовности соединения к продолжению наступления.

— Георгий Константинович, ждем ваших приказаний.

Восточная Пруссия, Гердауэн, аэродром люфтваффе. 14 октября 1941 года.

Канариса привели в небольшое здание аэродромной комендатуры. Здесь, в бывшем зале ожидания для пассажиров, уже накрыли стол. Мюллер сидел во главе, наливая коньяк из продолговатой бутылки. Увидев адмирала, он широко улыбнулся и указал на стул напротив.

— Проходите, господин адмирал. Не стесняйтесь. Вы, надеюсь, не забыли, как мы с вами в сороковом году в Париже пили за победу? Правда, тогда вы были на коне, щедро угощали старину Мюллера. А теперь я вас угощаю.

Канарис сел на стул. Выложил руки перед собой, на покрытую скатертью столешницу, радуясь тому, что они не дрожат и надеясь на то, что и лицо его выглядит спокойным. Взял рюмку, покачал ее в холеных пальцах, но пить не стал.

— Не надо предисловий, группенфюрер, — сказал он. — Я предпочитаю перейти к делу.

— К делу? — вопросительно хмыкнул шеф Гестапо. — Хорошо. К делу так к делу… Начнем с вопроса, зачем вы бежали, адмирал?.. Почему бросили свой пост? Почему не дождались моего приглашения?..

— Того же, которое получил полковник Остер?

— Это не моя инициатива, — поспешил заверить его Мюллер. — Если помните, в тот момент я сидел в застенке в Рейхсканцелярии, но справедливость, как видите, восторжествовала.

Канарис молчал. Он понимал, о какой справедливости идет речь. Ясно, что это мясник Гиммлер расстарался вытащить из камеры своего лучшего заплечных дел мастера. Из когтей Папаши не вывернешься.

— Не хотите говорить? — продолжал тот, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу. — Хорошо. Я скажу за вас, Вильгельм. Вы бежали, потому что знали, что мы раскрыли вашу игру с русскими. Передача карт, кодов, координат аэродромов, личная встреча с Жуковым. Вряд ли вам стоит объяснять, адмирал, что все это называется государственная измена.

— Докажите, — тихо сказал Канарис.

— Докажем. У нас есть Остер. Он дал против вас показания. Мы освободили гауптшарфюрера Штерна, который засвидетельствовал, что вы знали о заложенной на шоссе Инстербург — Гумбиннен мине. И даже вся это игра с письмом Гёпнера, которое вы подсунули фюреру, втянув его в участие в откровенном фарсе, тоже свидетельствует против вас. Как видите, улик более чем достаточно.

Мюллер налил себе еще коньяку, выпил, поморщился. Коньяк он не любил, предпочитая русскую водку. Именно в прошлом году, когда Канарис поил его французским «Camys», и родилась неприязнь к ним обоим.

— Вы знаете, адмирал, я ведь предлагал вам сотрудничество. В сороковом, в Париже. Вы отказались. Решили играть свою игру. И вот результат.

Канарис поднял голову, посмотрел Мюллеру в глаза. В них не было торжества, только расчет. На что может рассчитывать этот плешивый пес режима, держа в зубах свою очередную жертву? На повышение? Кому нужно повышение в Рейхе, обреченном на поражение?

— Вы считаете, что выиграли, группенфюрер? — спросил бывший глава Абвера.

— А разве — нет?

— Вы арестовали меня, но это ничего не меняет. Война уже проиграна. Германия будет уничтожена, а вы, группенфюрер, будете висеть на фонаре вместе со всеми.

Мюллер не дрогнул, только с раздражением отпихнув опустевшую рюмку. Как бы ни был шеф Гестапо уверен в своей победе, убежденность беглого главы армейской разведки в скором крахе гитлеровской Германии, неприятно поразила его.

— Вы блефуете, адмирал, — проворчал он.

— Нет, — Канарис покачал головой. — Я просто смотрю на карту без розовых очков партайгеноссе Геббельса. Русские захватили Варшаву. Самое позднее, через месяц они будут у границ Рейха. А там, глядишь, и в Берлине. У нас не хватит сил, чтобы остановить их. Разве что притормозить на какое-то время.

— Вы говорите, как пораженец, адмирал!

— Я говорю, как реалист. С самого начала эта война с Россией была обречена на проигрыш.

Шеф Гестапо встал, прошелся по комнате, совершенно пустой, не считая застывших в дверях автоматчиков. Потом остановился напротив Канариса. Несколько минут сверлил его взглядом, в котором не было ненависти. Только удивление и любопытство.

— Адмирал, я даю вам последний шанс, — сказал Мюллер. — В случае добровольного сотрудничества со следствием, я постараюсь сохранить вам жизнь. Мне не нужны ваши признания. Собственно, то, что вы сказали, уже для имперского суда хватит с лихвой. Мне нужно, чтобы вы помогли мне в борьбе с нашим общим врагом.

— Вы имеете в виду нацистов, группенфюрер? Тех самых, кому вы помогаете уничтожать невиновных…

— Я исполняю приказы фюрера.

— А я пытаюсь спасти Фатерлянд.

Бывший глава Абвера поднялся, одернул пиджак и поправил узел галстука.

— Будем считать, что допрос окончен, группенфюрер, — сказал Канарис. — Можете отправить меня в одну из своих тюрем, или расстрелять на месте, но подыскивать себе сообщников вам придется в другом месте.

— Не горячитесь, адмирал, — примирительно произнес Мюллер, подходя вплотную. — У нас есть методы, которые развязывают язык даже самым стойким.

— Я знаю ваши методы. Скорее всего, я их не перенесу.

Канарис повернулся и твердым шагом направился к двери, словно и не под арестом находился, а обходил одну из своих разведшкол «Цеппелин». Конвоиры застыли в нерешительности. Не получив приказа, они не знали, как им себя вести.

— Охрана, — спохватился группенфюрер. — Отведите адмирала в камеру. Обеспечьте ему комфортные условия. — И когда арестованного вывели, пробормотал: — Упрямый старик. Ничего, скоро ты у меня еще не так запоешь.

КП 16-й армии под командованием генерал-лейтенанта Лукина. 15 октября 1941 года.

Я подошел к карте, разложенной на сколоченном из досок столе. Лукин остался у стереотрубы, ожидая приказания. Я посмотрел на пометки, обозначающие наши и вражеские позиции. Соотношение сил меня устраивало.

— Начинайте движение, Михаил Федорович, — сказал я. — Нас ждет Лодзь.

— Есть, товарищ командующий.

Лукин взял микрофон полевой радиостанции. Принялся отдавать приказы и заранее построенные колонны машин тронулись в путь. Вся армия, включая пехоту и артиллерию, передвигалась на колесах.

Некогда было тащить орудия лошадками, а бойцам стирать ноги на марше. К Лодзи мотострелки должны прибыть не измотанными длинными переходами, а свежими, готовыми пойти на штурм по приказу.

Я вышел из блиндажа, поднялся на пригорок. С него была видна лента шоссе, уходящая на запад, поля, перелески, и где-то там, за горизонтом, — Лодзь. По шоссе уже шли танки. Самые мощные «КВ-2» 48-й отдельной тяжелой танковой бригады замыкали колонну.

«Т-34» катили впереди, следом за грузовиками с пехотинцами и артиллерийскими тягачами. Особенно радовала череда реактивных минометов с зачехленными пусковыми установками. Эти могли вскрыть любую оборону.

В небе пока было относительно спокойно. Нашим авиаполкам и дивизиям можно было не спешить перебираться на новые аэродромы, а фрицы соваться не решались. Тем более, что ПВО была на чеку. Тем не менее, я знал, что летчики не дремлют.

— Трофимов! — крикнул я.

— Слушаю, товарищ командующий.

— Дай-ка мне бинокль.

Ординарец подал оптику. Я навел резкость. Колонны двигались быстро, но без суеты. Головные машины уже скрылись в редкой утренней дымке. Позади, на восточных окраинах Варшавы, дымили полевые кухни — там завтракали бойцы второго эшелона.

— Скоро будут в Лодзи, — сказал Лукин. — Немцы там спешно окапываются.

— Окапываются, — согласился я. — Правда, наша авиация и дальнобойная артиллерия регулярно расковыривает их оборону. И все-таки надо понимать, что до самого логова фрицы пятится не станут. Рано или поздно — упрутся. Вероятнее всего — на Одере.

— Соседи помогут, — сказал командарм.

— Помогут, но Ватутину придется держать перевалы на Карпатах, чтобы перемолоть отходящие из Румынии и Венгрии армии вермахта. А Попову предстоит взломать оборону в Кенигсберге. Так что пока рассчитывать будем на свои силы.

Солнце уже поднялось над горизонтом, разгоняя утренний туман. В его лучах танковые колонны казались игрушечными, словно мальчишки собрали на тропинке весь свой арсенал и ведут его на воображаемого противника. Только наш воображаемым не был.

— Михаил Федорович, — сказал я. — Вы, я смотрю, совсем не спите.

— Спал, Георгий Константинович. Четыре часа, честно.

— Мало.

— На войне, товарищ командующий, как на войне.

Я усмехнулся. Это была моя любимая поговорка. И Лукин, старый служака, знал ее не хуже меня.

— Свяжитесь с Коробковым, — приказал я. — Напомните ему, что его задача перекрывать ваш правый фланг. На случай, если немцы ударят с севера.

— Вас понял, товарищ командующий.

— И с Кузнецовым тоже свяжитесь, с Федором Исидоровичем. Его армия подходит во втором эшелоне. Смена войск на плацдарме — через двое суток.

— Есть.

Лукин отошел к связистам. Я остался на пригорке, глядя на уходящую на запад колонну. Снова подумал о Канарисе. Адмирал — профессионал высокого класса. Если он решил бежать, значит, понял, что проиграл. И теперь его будут пытать, если уже не пытают.

Может ли он навредить нашему наступлению? Вряд ли. Канарис передавал стратегическую информацию нам, а не наоборот. Другой вопрос, что Мюллер может попытаться втянуть его в радиоигру против нас.

Конечно, нас не просто так обвести вокруг пальца. И все же не в этом дело. Вернее — не только в этом. Пожалуй, стоит рассмотреть вариант вызволения адмирала из лап Папаши. Как там называется аэродром, на котором его взяли? Гердауэн…

— Трофимов! — окликнул я ординарца. — Позвони в штаб. Мне нужен начальник особого оперативного отдела. Срочно!