— Маша! — выдохнул Ватутин. — Тебя и не узнать. Настоящая украинская дивчина. Да и фамилия с толку сбивает.

— Фамилия по легенде, Коля, — ответила гостья. — Так что для тебя я сейчас Мария Ковач, связная бандеровского подполья.

— О, даже так!

— Даже так, Коля. И я очень рискую, придя к тебе на прием. И собой и делом. Поэтому я прошу выслушать меня внимательно.

— Может стоить пригласить начальника особого отдела фронта?

— Нет, Коля, я передам эту информацию только тебе лично, с глазу на глаз, а уж что с нею делать, ты решишь сам.

— Я тебя понял. Рассказывай.

— Бандеровцы готовят акцию по твоему физическому устранению. Понятно, что не сами готовят, а по указке и контролем СД. К сожалению, я не имею доступа к другой информации по этой операции и потому не знаю подробностей, могу сказать лишь одно, не слишком доверяй радушию местного населения, не принимай от восторженно встречающих ничего.

— Спасибо, Маша!

— До свидания, Коля!

Чероокая красавица послала ему воздушный поцелуй и вышла. Генерал-полковник проводил его взглядом и вздохнул. Когда-то он был влюблен в эту женщину, но судьба ралучила их. И вот теперь она на мгновение появилась, чтобы снова исчезнуть на годы.

Командующий Юго-западным фронтом отмахнулся от вызванных появлением Марии воспоминаний. Надо было подумать о том, как отреагировать на ее предупреждение. Не потому, что враги угрожали лично ему, а потому что грозили сорвать план наступления.

Ватутин вернулся к своим документам, пытаясь сосредоточиться на карте, развернутой на столе. И хотя он не мог забыть о нежданной посетительнице, командующий заставил себя взять в руки карандаш и отметить несколько стратегически важных точек.

Красные стрелы на карте указывали на предгорья Карпат. От Перемышля до перевалов было рукой подать — всего сто километров по прямой. Вот только эти сто километров немцы превратили в укрепрайон, оснащенный по последнему слову современной фортификации.

Ватутин уже вторые сутки ломал голову над тем, как прорвать эту оборону с наименьшими потерями. И уже почти придумал, когда в дверь постучали. Вошел начальник штаба, генерал-лейтенант Иванов.

— Николай Федорович, разведка докладывает, что немцы подтягивают к Перемышлю свежую дивизию из резерва. 97-я легкопехотная, горные егеря. Специально обучены для боев в предгорьях.

— Откуда перебросили?

— Из Австрии, через Венгрию. Эшелоны разгружаются в Кошице.

Ватутин задумался. Если немцы успеют ввести в бой свежие части, наступление захлебнется. Перемышль станет вторым Верденом. По крайне мере, с теми же бессмысленными потерями. Генерал-полковник не собирался повторять чужие ошибки.

— Отправьте авиацию, — приказал он. — Пусть разбомбят железнодорожные узлы, станции, мосты. Нельзя позволить немцам подбросить своим свежие силы.

— Есть, товарищ командующий.

Ватутин снова склонился над картой, но мелькнувшая была идея снова была вытеснена мыслями о женщине, которая оставила после себя аромат духов, видимо, заграничных. Это теперь она Ковач, а раньше он ее знал как Марию Богдановну Шевченко.

Ясно, что она наша разведчица. И пришла к нему, чтобы предупредить. Выходит, рискнула собой и делом. Ведь у бандеровцев, наверняка, полно своих агентов городе. Чтобы прийти в открытую на прием к командующем, нужны были серьезные основания.

«Не принимай ничего от восторженно встречающих», — вспомнил он ее слова. Значит, яд. Самый простой и действенный способ убрать. Подсыпать в еду, в питье. В каравай с солью или просто вместо соли. Обмакнул кусок в солонку, по обычаю, и амба.

Яд даже не обязательно должен быть сильнодействующим. Достаточно средства, которое убьет через пару дней, когда следы уже не найдешь. А может и наоборот — сразу уложит наповал, чтобы началась паника, стрельба, чтобы были жертвы среди мирных.

— Семен Павлович, — окликнул он начальника штаба.

— Слушаю, товарищ командующий.

— Распорядитесь, чтобы проверяли все продукты, поступающие на кухню. И питьевую воду — тоже. И предупредите начальника особого отдела.

— Что-то случилось?

— Есть информация о возможной попытке покушения на меня. Думаю, наиболее вероятно попытка отравления, — ответил Ватутин, не вдаваясь в подробности. — Примите меры.

Начальник штаба кивнул и вышел. Ватутин остался один. Подошел к окну. За стеклом моросил дождь. На улицах Львова, еще хранивших следы недавних боев, появлялись редкие прохожие.

Местное население привыкало к возвращению советской власти. Понятно, что среди этих, мирных с виду, прохожих могли быть и те, кто только ждал сигнала из бандеровского подполья. Таких хватало и в 1939, а сейчас — тем более.

Гитлеровцы не могли уйти, не оставив скрытых агентов СД или Абвера. Командующий снова подумал о Марии. Удалось ли ей выйти из штаба незамеченной пособниками врага? Или ее уже схватили бандеровцы, которые только и ждали, когда она совершит ошибку?

— Не рискуй, милая, — прошептал он. — Пожалуйста, не рискуй.

При этом Ватутин знал, что Маша будет рисковать. Уже тогда, годы назад, когда они только познакомились, Николай Федорович замечал, что в жизни этой веселой красавицы есть какая-то тайна. Теперь-то понимал — какая. Видимо, Маша училась в разведшколе.

Ватутин заставил себя вернуться к карте. На войне нельзя отвлекаться. Цена ошибки — жизни сотен, а то и тысяч бойцов. Он не имел права на слабость, на романтические воспоминания. По крайней мере — до конца войны.

— Генерал-лейтенант Иванов! — снова позвал он.

Начальник штаба появился мгновенно. Да и не уходил далеко. Разумеется, он не мог не заметить, что после посещения красивой женщины, командующий изменился, но прекрасно понимал, что Ватутин не даст чувствам возбладать над логикой и рассчетом.

— Дайте мне сводку по 6-й армии, Семен Павлович, — потребовал тот. — И свяжитесь с Музыченко. Пусть доложит обстановку в Перемышле. А потом, пригласите товарищей командиров для оперативного совещания.

Совещание затянулось до поздней ночи. Командующий Юго-Западным фронтом заслушал доклады командармов, уточнил задачи механизированным корпусам, отдал распоряжения по артиллерии и авиации. К утру план штурма Перемышля был готов.

Битва за Варшаву. 10 октября 1941 года.

Утро выдалось пасмурным. Низкие облака висели над осажденной Варшавой. Дым от пожаров, не утихавших на окраинах, смешивался с утренним туманом, и казалось, что весь город горит и плавится в золотисто-серой мгле.

Я стоял на наблюдательном пункте в восточном предместье, глядя в бинокль на вражеские позиции. Вчера вечером ультиматум был отправлен. Ответа не было. Неужто Блюментритт решил драться до конца?

— Товарищ командующий, — обратился ко мне Маландин, протягивая листок. — Радиограмма из штаба Лукина. Немцы запрашивают парламентеров.

— Надо же, — хмыкнул я, опустив бинокль, взял у него листок, пробежал глазами. — Видать, образумились фрицы.

— Похоже на то, Георгий Константинович. Блюментритт предлагает провести переговоры о капитуляции.

Я усмехнулся.

— Предлагает? — удивился я такой наглости. — Может, этот австрияка еще собирается торговаться?.. Передайте ему, что ультиматум — это не предложение, а приказ. Он либо сдается со всем своим штабом и остатками гарнизона, либо все они уничтожаются.

— Блюментритт просит гарантий для раненых и офицерского состава.

— Посмотрим, да и то при условии, что сдадутся немедленно и без боя. Передайте, что через два часа ждем их парламентеров в Праге. Должны приехать на одной машине, с белым флагом и без охраны.

— Есть, товарищ командующий.

В условленное место, на разбитый перекресток выехал немецкий «Хорьх» с белым флагом на капоте. Машина остановилась в сотне метров от наших позиций. Из нее вышел офицер в генеральской фуражке, который поднял руки, показывая, что безоружен.

— Пусть подходит, — приказал я.

К парламентеру направились Лукин и Маландин. Я оставался в стороне, наблюдая в бинокль. Переговоры велись минут двадцать. Судя по жестам, они оказались непростыми. Наконец, парламентер удалился. Переговорщики с нашей стороны вернулись на мой НП.

— Немецкий переговорщик, генерал Эркхарт, дал согласие, Георгий Константинович, — доложил начштаба. — Через два часа немецкие части начинают выход из города. Раненых будут выносить в отдельной колонне.

— Организуйте прием пленных, Герман Капитонович, — приказал я. — Фильтрационные лагеря, полевые кухни, и осмотр в медсанбатах. И проверяйте каждого, чтобы не было никаких диверсантов в форме капитулирующих.

— Есть.

Я уже повернулся, чтобы вернуться в штаб, когда на западной окраине города, откуда должны были выходить немцы, раздалась стрельба. Сначала редкая, потом плотная, переходящая в беспорядочную пальбу из автоматов и винтовок.

— Что там? — спросил я.

Лукин, который после переговоров с Эркхартом, не проронил ни слова, взял трубку полевого телефона. И правильно, ведь огонь велся в его зоне ответственности. Выслушав доклад одного из своих подчиненных, он доложил мне:

— Товарищ командующий, сообщают, что на колонну немцев, готовящихся к сдаче, напали неизвестные. Открыли огонь из укрытий. Есть убитые и раненые. Немцы залегли, отвечают.

— Кто, черт побери? — рявкнул я. — Какая сука стреляет?

— Похоже, поляки, Георгий Константинович, — ответил командарм. — Националистическое подполье.

Я выругался. Этого еще не хватало. Немцы готовы сдаться, и в этот момент кто-то решает сыграть свою игру. Если Блюментритт подумает, что это мы организуем расстрел сдающихся, переговоры сорвутся. Город придется брать штурмом. А это тысячи жизней красноармейцев.

— Свяжите меня с Блюментриттом, — приказал я. — Немедленно.

Прошло еще двадцать минут, прежде, чем удалось получить, как станут выражаться лет через полста, обратную связь. Стрельба то утихала, то возобновлялась. Наконец, Маландин протянул мне трубку.

— Генерал Блюментритт на проводе, товарищ командующий.

Я взял трубку. Связь была плохой. В наушнике трещало и шипело.

— Говорит командующий Западным фронтом Жуков.

— Слушаю вас, господин генерал, — откликнулся Блюментритт по-русски, хотя и с сильным акцентом.

— То, что сейчас происходит — это не наша акция. Мы не стреляем. Это провокация польских националистов, которые хотят сорвать переговоры.

— Я знаю, — неожиданно спокойно ответил Блюментритт. — Мои люди видели, откуда ведется огонь. Это не ваши позиции.

— В таком случае, продолжаем процедуру сдачи, — сказал я.

— Нам нужно время, чтобы собрать раненых. И обеспечить коридор безопасности.

— Даю вам три часа. Если за это время стрельба не прекратится, мы войдем в город и наведем порядок сами. В этом случае, гарантировать жизнь всем вашим подчиненным я не могу.

— Вы слишком суровы, господин генерал.

— Это война, господин генерал, — ответил я ему в тон. — Я жду.

Я положил трубку. Повернулся к Маландину.

— Передайте приказ майору Воротникову, пусть выдвигает свои танки к восточным окраинам, с ним идут штурмовики майора Гаврилова. Если через три часа немцы не начнут сдаваться, входим в город. Свяжитесь также с Грибником, пусть вместе с польскими коммунистами собьют спесь с этих националистов. Иначе мы сами наведем порядок и тогда не посмотрим, кто перед нами — немец или поляк.

— Вас понял, товарищ командующий.

На улицах из Варшавы. 10 октября 1941 года.

Три часа, отведенные Блюментритту на сбор раненых, истекали, но майор государственной безопасности Грибник, принялся выполнять приказ еще до его получения. Как всегда, предпочитая действовать на опережение, к чему привык за годы тайной войны.

Вместе с подпольщиком, бывшим подхорунжим польской армии Заборовски, он держался чуть поодаль от основной группы, его фигура в поношенном пальто и шляпе-федора сливалась с серыми стенами варшавских предместий.

Никто, даже партсекретарь коммунистической части варшавского подполья товарищ Зыгмунт, не знал его настоящего имени и звания. А уж для всех остальных подпольщиков, Грибник был просто железнодорожником из Лодзи, представителем тамошнего подполья.

— Пан Ковальский, — прошептал Заборовски, указывая на подворотню, где их уже ждали.

Из темноты выступил невысокий коренастый мужчина в кепке и застиранном пальто. Это был Збышек, связной варшавских коммунистов, который поддерживал их контакты с другими подпольными группами.

— Шух, — приложил он палец к губам. — Пан Ковальский, немцы залегли у вокзала. Националисты отошли к костелу Святого Креста. У них около тридцати человек, пулемет на колокольне.

— Кто командует? — спросил тот.

— Не знаю. Говорят, капитан из бывших офицеров, кличка «Топор». Он не из наших, он из NOW — Narodowa Organizacja Wojskowa — Национальной военной организации. Они не признают ни нас, ни русских, только панов министров, что засели в Лондоне.

Майор кивнул. NOW подчинялась польскому правительству и главнокомандующему в изгнании. Видать, они решили, что сейчас самое время сорвать переговоры немецкого гарнизона с командованием Западного фронта.

Спровоцировать немцев на нарушение условий капитуляции, устроить в городе бойню, а потом выступить в роли единственных героических защитников Варшавы. Обычная мутная политика националистических главарей.

— Где остальные? — спросил Грибник.

— Мы собрали около сотни человек, — ответил Збышек. — Все коммунисты и сочувствующие, истинные патриоты, которые хотят, чтобы Польша тоже стала социалистической. Они готовы действовать.

— Передайте им, чтобы не допускали лишней самодеятельности. Ваша задача блокировать квартал, чтобы националисты не ушли.

Збышек кивнул и исчез в подворотне. Грибник повернулся к своему сопровождающему.

— Пан подхорунжий, задача вашей группы выдавить националистов из квартала, отсечь их от немцев.

— Понял, товарищ Ковальский.

— Я с вами. Заходим со стороны костела.

Они двинулись к цели — узкими переулками, через проломы в стенах, по дворам, где все еще слышались выстрелы. Грибник шел впереди, держа в руке «Вальтер». Шляпу пришлось снять и бросить, чтобы не мешала.

Квартал, прилегающий к костелу Святого Креста, был темен и безлюден. Жители попрятались по подвалам. Только на колокольне мерцал огонек — то ли свеча, то ли фонарь. И оттуда, сверху, доносились голоса.

Похоже, боевики из NOW переговаривались, не ожидая нападения. Грибник кинулся к стене, прижался. До колокольни было метров пятьдесят. Заборовски замер справа, его бойцы — слева. Они были готовы.

— Эй вы там, на колокольне! — крикнул Грибник на польском. — Я — майор Ковальский, представитель командования Красной армии. Приказываю сложить оружие.

С колокольни ответили смехом.

— Не ваша здесь власть, пан! — крикнул кто-то. — Польша для поляков!

— Власть здесь у тех, кто освобождает город от немцев, — ответил Грибник. — Вы мешаете сдаче немецев. Если вы не прекратите стрельбу, сюда придут тяжелые танки и будут бить на поражение.

— Пусть попробуют!

Майор повернулся к Заборовски.

— Гранату, — тихо сказал он.

Подхорунжий достал лимонку, вопросительно глянул.

— Под колокольню, — сказал Грибник, — но бросьте так, чтобы только шуму наделать.

Заборовски размахнулся и бросил. Граната упала у входа в костел, взорвалась, осыпав дверь осколками. С колокольни раздались крики, потом выстрелы — пули зацокали по мостовой, не причинив никому вреда.

— Еще раз предупреждаю! — крикнул Грибник. — Следующая граната полетит на колокольню, а потом откроют огонь «КВ-2». Слыхали о таких?

— Не стреляйте! — донеслось сверху. — Мы сдаемся!

Пулемет на колокольне осекся. Первым из костела вышел офицер в польской форме, но без знаков различия. Поднял руки. За ним — еще несколько человек. Следом шагали остальные. Майор госбезопасности насчитал сначала двадцать, потом тридцать боевиков.

— Кто командир? — спросил он.

— Я, — ответил тот, что вышел первым. — Капитан Войцеховский, кличка «Топор». Требую обращения как с военнопленными.

— Кто вы такие, решит народ Польши, — отозвался Грибник, подходя ближе и заглядывая в глаза капитану. — Оружие сложить у стены. Ваши люди останутся под присмотром товарища Заборовски и его бойцов, а вы пойдете со мной.

— Куда? — спросил Войцеховский, побледнев.

— К командующему Западным фронтом. Он решит, что с вами делать.

— Это незаконно! Мы не воюем с Красной армией!

— А с немцами, значит, воюете? — Грибник усмехнулся. — Стреляя им в спину, когда они сдаются? Разве это достойно польского офицера?

Войцеховский опустил голову. Его людей уже обыскивали бойцы из группы подхорунжего. Обысканных они отводили в сторону, укладывали лицом вниз. Несколько боевиков попытались удрать, однако напоролись на людей Збышека.

Одних останавливали предупредительными выстрелами под ноги. Других ловили и приводили в чувство истинно пролетарским способом, расцветив лица панов офицеров фингалами под глазом. Грибник сказал к подошедшему Збышеку:

— Уведите. Думаю, вы, польские коммунисты, сами разберетесь, кто из них враг, а кто просто запутавшийся.

— Пан Ковальский, — Збышек замялся. — Многие у нас спрашивают, что им делать дальше, после того, как вы выбьете немцев? Воевать с вами они не хотят, но и стать предателями Польши не хотят тоже.

— Скажите им, что Красная армия пришла не воевать с поляками. Мы пришли освободить Польшу от Гитлера. После войны пусть сами поляки решают, как жить, но сейчас у нас общий враг. И мы должны бить его вместе.

Збышек кивнул и отошел к своим. Майор госбезопасности посмотрел на часы. До истечения трех часов, данных Блюментритту, оставалось тридцать минут. Стрельба в городе почти утихла.

Изредка раздавались одиночные выстрелы. Видимо, это бойцы польского Сопротивления, придерживающиеся левых политических взглядов, добивали самых упорных националистов, не пожелавших сдаваться.

— Ну что, капитан Войцеховский, готовы объяснить командующему фронта, освободившего уже не только Варшаву, но и несколько других польских городов, почему вы попытались сорвать сдачу немецкого гарнизона?

— А ведь я тебя знаю, пан Грибник!