Телефон квакал все настойчивее, короткими импульсами. Это означало экстренный вызов из Рейхсканцелярии. Канарис переборол себя, снял трубку, хотя в голове у него мутилось от страха. Как ни храбрись, а каждую минуту ждать разоблачения мучительно.

— Адмирал Канарис слушает.

— Говорит фельдмаршал Кейтель, — раздался в трубке сухой, официальный голос. — Фюрер требует вашего немедленного присутствия в Берлине. Вопрос о действиях Абвера на Восточном фронте. Ждем вас в Рейхсканцелярии.

— Я прибуду, — проворчал адмирал и положил трубку.

Подошел к зеркалу, всмотрелся в свое холеное, но теперь изрядно постаревшее лицо, одернул китель. Потом вернулся к столу, нажал на кнопку электрического звонка. Помощник, не успевший далеко отойти, вернулся.

— Мой адмирал…

— Мы отбываем в Берлин, Ханс, — ответил Канарис. — Фюрер вызывает меня.

— Может, запросим помощи у нашего друга?

— Нет. Я еще не готов к этому. Что касается Берлина… Для начала переговорю с Кейтелем. Он все же умнее. С ним можно говорить. А если припечет, расскажу фюреру о письме Гёпнера, составленном под диктовку Мюллера.

— И тогда гнев фюрера обратится на шефа Гестапо.

— Да, он будет в ярости. Сразу припомнит, что когда-то Мюллер разгонял нацистские митинги. Такие служаки фюреру не нужны. Ему нужны преданные люди, такие как я. Как-никак уже двадцать лет служу Германии.

Они покинули Вольфсшанце и поехали на аэродром. Через полчаса транспортный «Юнкерс» поднялся в небо и взял курс на столицу Третьего Рейха. Экипаж вел самолет со всей осторожностью, зная, что русские летчики могут внезапно появиться на горизонте.

Через два часа транспортник благополучно приземлился на аэродроме Брандт. Там Канариса уже поджидала машина. Вскоре адмирал уже сидел за столом в комнате для совещаний, ожидая вызова к фюреру.

Перед ним лежала папка с документами, среди них была и копия письма Гёпнера. Это была его страховка, на случай если гнев рейхсканцлера обратится против него, главы Абвера. Дверь открылась, на пороге появился шеф-адъютант Гитлера Юлиус Шауб.

— Адмирал, фюрер готов вас принять.

Канарис поднялся, поправил китель. К сожалению, с Кейтелем предварительно переговорить не удалось. Глава Абвера вошел в кабинет Гитлера. Фюрер стоял у карты, расстеленной на столе, низко склонившись над ней. Увидев Канариса, выпрямился.

— Адмирал, — сказал он, не поздоровавшись, — что вы можете сказать о прорыве русских, которое благополучно проспали ваши агенты?

— Мои агенты работали, мой фюрер, — невозмутимо ответил адмирал. — В качестве доказательства могу предоставить вам документ, перехваченный Абвером в штабе фон Бока. Это копия, а где оригинал, неплохо бы спросить у группенфюрера Мюллера.

Он положил на стол копию письма Гёпнера. Гитлер взял, прочитал. Он смял копию в кулаке и лицо его побагровело. Казалось еще минута и рейхсканцлера хватит удар. Понимая это, глава Абвера, тем не менее, не тронулся с места.

— Это стало известно только вам? — все-таки справился с собой Гитлер.

— Да, мой фюрер. Мы перехватили курьера, который вез это письмо генералу Жукову.

— И где этот курьер?

— Мертв. Отравился при задержании.

— Гёпнер… Мюллер… — прошипел фюрер. — Они за моей спиной договариваются с врагом!

— Мой фюрер, — осторожно сказал Канарис, — я не могу утверждать, что Мюллер непременно причастен, но оригинал письма был написан на бланке 4-й танковой группы и подписан он был Гёпнером.

— Бланк можно выкрасть, — отмахнулся Гитлер. — А подпись — подделать. Где Гёпнер?

— В Гестапо, надо полагать, мой фюрер.

— Арестовать бывшего генерал-полковника Гёпнера где бы он сейчас ни находился! — рявкнул тот, вызвав своего шеф-адъютанта. — Завтра вызвать ко мне Гиммлера, пусть он ответит за своего подчиненного!

— Слушаюсь, мой фюрер, — отчеканил Шауб и кинулся исполнять приказание.

Канарис по-прежнему стоял навытяжку. Внутри у него все ликовало, но лицо оставалось непроницаемо спокойным. Этого было мало. Мюллер еще может выкрутиться, а надо было сделать так, чтобы он остался на крючке.

— Вы свободны, адмирал, — напомнил Гитлер, возвращаясь к карте.

— Простите, мой фюрер, могу я внести одно предложение?

— Какое?

Канарис изложил свою идею. Получил согласие и вышел. Снаружи, в автомобиле его ждал помощник. Адмирал уселся на заднее сидение, велев шоферу трогаться, и поднял стекло, отделявшее водителя от пассажиров.

— Как все прошло, мой адмирал? — спросил оберст.

— Клюнул, — ответил Канарис. — Теперь посмотрим, как Мюллер будет выкручиваться.

К северо-западу от Люблина. 5 октября 1941 года.

Когда еще одна крепость противника пала, я опять поднялся на борт штабного самолета, который взял курс на юго-запад. В иллюминаторе снова были видны проплывающие внизу леса и реки. Дым от горящего Люблина остался далеко позади. Впереди была Висла.

— Товарищ командующий, — подал голос связист, — шифровка из особого отдела.

Я взял бланк, на которой под цифрами было написано следующее: «Товарищ командующий, получено письмо на ваше имя, якобы написанное генерал-полковником Гёпнером. Письмо явно содержит зашифрованный подтекст. Грибник».

Далее приводился немецкий текст в переводе на русский. Я взял расшифровку, прочитал. «Господин генерал. Учитывая сложившуюся обстановку…» Перечел послание несколько раз. Майор был прав, в этой галиматье что-то было, но требовалось понять ее смысл.

— Передайте начальнику особого оперативного отдела, что я принял к сведению.

— Есть, товарищ командующий.

Я сложил листок, сунул в карман. Хорошо, когда у тебя есть осведомители в стане врага. Еще лучше, когда враги грызутся между собой. И я этим обязательно воспользуюсь, если это поможет на ускорить Победу.

— Сколько осталось до Вислы? — спросил я у капитана Терентьева.

— Сорок минут, товарищ командующий. Погода ясная, видимость отличная.

— Снижайтесь до бреющего. Не хватало еще, чтобы нас сбили свои же.

— Есть.

Самолет пошел вниз. В иллюминаторе замелькали верхушки деревьев. Вскоре подпрыгивая на кочках, «Ли-2» опустился на полевом аэродроме. Дальше надо было ехать по лесным проселкам.

К трапу лихо подкатил «ГАЗ-61», чтобы подбросить меня непосредственно на КП Лукина. Тот встретил меня на крыльце деревенского дома, где разместился его штаб. Выглядел он усталым, даже побриться, видимо, не успевал, отпустил бороду.

— Разрешите доложить, товарищ командующий, — начал было он, но я перебил.

— Обстановка мне известна, Михаил Федорович. Как думаете переправляться через Вислу?

— Будем наводить понтонный мост большой грузоподъемности, — начал он. — По нему перебросим тяжелые танки, перетащим артиллерию, включая «Катюши». Пехоту переправим раньше, чтобы захватила плацдарм и удерживала его до подхода основных сил.

— Толково придумано.

— Мой двойной тёзка, командир батальона 48-й отдельной тяжелой танковой бригады майор Воротников подал рапорт через своего командира.

— Чего хочет?

— Просит, чтобы его батальон первым переправился через Вислу.

— Будь он просто моим бывшим адъютантом, не разрешил бы, — сказал я, — но его танки первыми ворвались в Брест. Так что даю добро… Кстати, где он сейчас?

— Передовые отряды его бригады в двадцати километрах отсюда. С ними пехотный батальон майора Гаврилова, в качестве десанта на броне. Наступают быстро, немцы не успевают закрепиться.

— Авиация хоть прикрывает?

— Прикрывает, Георгий Константинович. Генерал-майор Копец выделил два авиаполка, включающие «Пе-2», «Ил-2» и «Миг-3», в качестве истребителей прикрытия. Бомбят немецкие переправы, колонны, штабы. Фрицам головы не поднять.

Я подошел к карте. Висла. Если подняться вверх, то она проходит через Варшаву. До нее — сто километров. Форсируем реку с ходу, к середине октября будем в Праге, восточном пригороде польской столицы.

— Передайте Воротникову, чтобы не ввязывался в бои за каждый хутор, обходил опорные пункты. Главное сейчас выйти к реке и захватить плацдарм.

— Передам, товарищ командующий.

Я повернулся к Маландину, который сопровождал меня.

— Герман Капитонович, свяжитесь с Фекленко и Кондрусевым. Пусть ускоряются. Должны поспеть к переправе передовой ударной группы через Вислу, чтобы не мешкая, сразу пойти в бой.

— Есть, товарищ командующий.

Волжская излучина, окрестности города Куйбышева. 5 октября 1941 года.

Глубокой осенней ночью, неожиданно чистое для октября звездное небо отражалось в глади великой русской реки. На берегу, среди лесов, был выстроен небольшой поселок, обнесенный двумя рядами ограды из колючей проволоки. У ворот и на вышках стояли часовые.

Местные жители понимали, что объект секретный. И потому не только сами обходили его стороной, но и докладывали куда следует о появлении в окрестностях посторонних. По документам поселок назывался «Приволжск-41».

На его территории располагался филиал столичного НИИ «Спецтехника», известный как «Лаборатория № 2». В его подземном бункере, под слоем бетона и земли, посменно трудились люди в белых халатах.

Они готовили к работе сложную конструкцию из графитовых стержней и блоков обогащенного урана. Это сооружение представляло собой экспериментальную установку по производству оружейного плутония.

Первоочередной задачей, поставленной перед сотрудниками «Лаборатории № 2» было создание первой атомной бомбы. Даже из них мало кто представлял разрушительную силу этого боеприпаса и то, что его появление выведет СССР в лидеры человечества.

Ясно было только, что обращение с радиоактивными материалами, это силу дающими, требует чрезвычайной осторожности. Поэтому руководитель проекта Игорь Васильевич Курчатов тщательно следил за соблюдением техники безопасности.

Сегодня был запланирован эксперимент, позволяющий убедиться в том, что полученный на установке плутоний способен к инициации цепной реакции. Эксперимент был трудоемким и рискованным, но без него нельзя было быть уверенным в том, что новое оружие будет создано.

— Начинаем, — сказал Курчатов.

Для контроля над реакцией использовались кадмиевые стержни, способные поглощать избыточные нейтроны. Управление осуществлялось с помощью специальной тали, перемещая которую над реактором, можно было опускать и поднимать стержни.

Это был большой шаг вперед, по сравнению с первыми опытами по получению цепной реакции, когда процесс осуществлялся вручную с помощью веревки, а в качестве дополнительной меры безопасности рядом находились три сотрудника «Лаборатории № 2».

В случае аварии, эти отчаянные парни, готовы были залить реактор раствором солей кадмия, который мог бы остановить реакцию. Это было вначале, а теперь ни одного человека в зоне проведения эксперимента не осталось.

Математики «Лаборатории № 2», под руководством своего шефа, тщательно рассчитали все параметры. И теперь физики-экспериментаторы постепенно увеличивали нагрузку, отслеживая количество нейтронов.

В 03:25 реакторная установка достигла критического состояния, что означало запуск самоподдерживающейся цепной реакции. Мощность ее была сравнительно невелика, ну так никто пока и не планировал получить необходимый для взрыва объем энергии.

— Идет управляемая цепная реакция, — глядя на осциллограф, доложил молодой физик Сахаров, рекомендованный для участия в проекте Таммом.

Курчатов перевел дух.

— Поздравляю, товарищи, — сказал он. — Наш плутоний можно использовать.

Присутствующий на эксперименте сотрудник государственной безопасности, напомнил ему:

— Игорь Васильевич, надо доложить в Москву. Товарищ Берия ждет.

Глава проекта кивнул и направился к телефону.

Район города Демблин, берег Вислы. 6 октября 1941 года.

Машина остановилась на опушке леса. До реки оставалось метров четыреста. Путь лежал через луг, за ним тянулась полоса кустарника, сквозь которую поблескивала серая лента воды. Пейзаж на том берегу мало отличался от этого, только там были немцы.

— Здравствуйте, товарищ командующий! — услышал я сдержанный возглас майора Воротникова, соскочившего с брони своего «КВ-2». — Рад вас видеть.

— Здравствуй, Миша. Взаимно. Как обстановка?

— Передовые роты готовы начать атаку. Немцы на той стороне, конечно, окопались. Мост они взорвали, но саперы обещают навести переправу. Они привезли какой-то невероятный самораскладывающийся понтонный мост.

— Знаю. ПМП военинженера Медведева. За полчаса будет вам переправа.

— Просто отлично. Разведка уже на том берегу. Докладывают, что основные силы немцев на этом участке отошли к Демблину, оставив лишь боевое охранение.

— Это все прекрасно, но кроме охранения, там наверняка мины.

— Мы это учитываем, Георгий Константинович. Ночью саперы обещают сделать проходы.

— Хорошо, Миша! — кивнул я. — И все-таки не лезьте на рожон.

Я вернулся на КП майора Гаврилова, бойцы которого успели основательно окопаться, хотя завтра пойдут следом за танками. Трофимов принес горячего чаю. Этот ритуал оставался неизменным, не зависимо от адъютанта.

— Ну что, майор, — сказал я, предложив Гаврилову разделить со мною напиток с карамельками. — Дадите завтра жару?

— Дадим, товарищ командующий.

Мы помолчали. Я не без любопытства смотрел на этого пехотного майора, в прежней версии истории не только до последнего защищавшего Брестскую крепость, но и проведший тяжкие годы в фашистских концлагерях.

Гаврилов был живым свидетельством того, что мне все-таки удалось повернуть историю в другое русло, сохранив десятки миллионы жизней советских людей, а значит и целые поколения их потомков.

С другой стороны я понимал, что не в силах предсказать дальнейший ход исторических событий. Вот уже США начинают вмешиваться в европейскую войну, при этом уже не рискуя получить в бок заточенную японскую катану.

— Георгий Константинович, — подал голос Трофимов, — через час совсем стемнеет. Может, вернемся в штаб?

— Вернуться мы успеем, — отмахнулся я. — Хочу посмотреть, как наши ребята завтра переправятся.

Берлин, Рейхсканцелярия. 6 октября 1941 года.

Начальник Geheime Staatspolizei, более известной под сокращенным наименованием Гестапо, группенфюрер Генрих Мюллер ехал в Рейхсканцелярию терзаемый плохими предчувствиями.

Сам по себе вызов в столь ранний час наверх не предвещал ничего хорошего. Тревожило Мюллера и то, что его вдруг захотел видеть сам фюрер, причем, через голову его, шефа Гестапо, непосредственного начальства, то есть, рейхсфюрера СС Гиммлера.

Как бы там ни было, но Мюллер был опытным игроком и умел сохранять лицо. Несмотря на ранний подъем, выехал он из дому в безупречно отглаженном кителе и начищенных до зеркального блеска сапогах.

Всю дорогу до Рейхсканцелярии, когда шофер тщательно объезжал груды битого кирпича — ночью на имперскую столицу опять был авианалет — шеф Гестапо старался, чтобы в глазах его не отражалось бы ничего, кроме фанатичной преданности.

Шеф-адъютант фюрера Юлиус Шауб встретил группенфюрера с неизменной вежливостью, но не просто отворил перед ним дверь кабинета рейхсканцлера, а вошел следом, буквально дыша шефу Гестапо в затылок, что безмерно того раздражало.

— Хайль Гитлер! — приветствовал Мюллер фюрера, который сидел за своим громадным столом, вперив в него взгляд, который придворные подхалимы именовали гипнотическим.

— Мюллер, — произнес Гитлер. — Вы знаете, зачем я вас вызвал?

— Нет, мой фюрер.

— Лжете.

Фюрер потряс листком бумаги, тем самым, который вчера ему вручил Канарис. Мюллер не мог знать, что написано на этом листке, ведь это была всего лишь копия, но сердце его пропустило удар, хотя на лице не дрогнула ни одна жилка.

— Вы знаете, что это, Мюллер? — спросил Гитлер. — Я вам скажу. Это письмо Гёпнера к нашему заклятому врагу Жукову, с предложением сдать фронт!

— Гёпнер сидит в Гестапо, мой фюрер, — сказал группенфюрер, не дрогнув ни единым мускулом. — Его допрашивают, как предателя. Любая переписка ему запрещена.

— Любая? — ядовито уточнил рейхсканцлер. — Кроме той, что ведется под вашу диктовку, Мюллер!

Мюллер молчал. Сказать ему было нечего. Оправдываться он мог бы перед Гиммлером. Перед Гитлером этим заниматься совершенно бесполезно. Сейчас важным было только одно, понять насколько серьезны улики против него?

— Канарис, — позвал Гитлер, нажав на кнопку своего настольного коммутатора.

Открылась боковая дверь и вошел адмирал. В руках он держал еще один документ — на этот раз это был рапорт о допросе курьера, которого на самом деле никогда не существовало, но шеф Гестапо этого знать не мог.

— Мои люди перехватили курьера, который был направлен к линии фронта, как раз в том направлении, где русские стараются прорвать нашу оборону в Польше, — надменным голосом родовитого аристократа произнес глава Абвера. — Он не назвал вашего имени, группенфюрер, но зато он назвал имя Эммы.

— Ложь, — спокойно сказал Мюллер. — Это провокация.

— Вы смеете обвинять Абвер во лжи? — вмешался рейхсканцлер. — В моем присутствии! Мюллер, я всегда вам доверял. Я верил, что вы чистите партию от предателей, а вы сами оказались предателем!

— Мой фюрер, позвольте мне объяснить…

— Молчать! — заорал Гитлер. — Вы арестованы. За измену Фатерлянду и мне!

Снова отворилась неприметная боковая дверь, и вошли трое военных. Двое были из охраны фюрера, лично преданные ему офицеры СС. Третьим оказался генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель. Охранники встали справа и слева от Мюллера.

Кейтель церемонно протянул руку и группенфюрер расстегнул ремень с кобурой и протянул его генерал-фельдмаршалу. Он понимал, что это театрализованное действо имеет какую-то цель, но не мог постичь, какую?

— Уведите его, — приказал фюрер. — И не в Гестапо. Оставить здесь, в подвале. Допросить с пристрастием. Я хочу знать имена всех его сообщников.

Подозрение в том, что он стал участником какого-то спектакля, у группенфюрера только усилилось. Он бросил мимолетный взгляд на Канариса и подумал. Не удивительно, что адмирал сыграл в этой непонятной сценке роль, удивительно, что тот вовсе не торжествует.

— Вы пожалеете об этом, Канарис, — не смог удержаться от ядовитой реплики Мюллер, когда его выводили из кабинета.

— Я уже жалею, — так же тихо ответил тот и добавил: — О том, что не сделал этого раньше.

— Ну, а теперь объясните мне, адмирал, зачем вам понадобился этот фарс? — проворчал рейхсканцлер, когда дверь за арестованным и сопровождающими его офицерами, включая Кейтеля, закрылась.

— Мой фюрер, — заговорил глава Абвера, — благодарю вас за блестящее исполнение роли, столь дерзко с моей стороны предложенной вам, но попытайся мы разоблачить предателя обычным путем, вероятнее всего оборвали бы все нити заговора, который без всякого сомнения назревает в Рейхе. Пусть Мюллер посидит несколько дней и подумает, а потом к нему придет человек, который сумеет вытрясти из него всю правду.

— И кто же этот человек? — осведомился фюрер.