Запах в покоях царицы был густым и удушливым, как болотный туман. Здесь пахло жженой миррой, мускусом и сладковатой, холодной вонью змей, которые скользили по мраморным полам, сплетаясь в живые, чешуйчатые узлы.
Двенадцатилетняя Александра ворвалась в эту полутьму подобно порыву фракийского ветра. Ее хитон был изорван на подоле, на сбитых коленях запеклась кровь, а коротко остриженные темные волосы слиплись от пота. В правой руке она сжимала тренировочный деревянный ксифос, покрытый свежими зарубками.
Олимпиада, полулежащая на ложе, застланном шкурами леопардов, медленно перевела взгляд на дочь. Царица Эпира казалась изваянием из слоновой кости и обсидиана: бледная кожа, бездонные черные глаза и грация хищницы, не знающей сытости.
- Ты смердишь, как конюх, - процедила Олимпиада, не повышая голоса, но от этого ледяного тона служанки в углах комнаты вжали головы в плечи. - Говорят, сегодня ты сломала нос сыну Антипатра.
- Он сам виноват, - огрызнулась Александра, небрежно отбрасывая деревянный меч в угол. - Он сказал, что девчонке место за ткацким станком, а не в фаланге. Я просто показала ему, как бьет девчонка.
Она подошла к бронзовому кувшину, плеснула воды в чашу и выпила ее жадными, звериными глотками, утирая рот тыльной стороной грязной ладони.
- Твоему отцу это сойдет с рук, - Олимпиада грациозно поднялась, и огромная желто-черная гадюка, дремавшая у нее на коленях, недовольно зашипела, соскальзывая на пол. - Для дикарей из Иллирии или этих македонских пьяниц баба с мечом - это забавно. Но тебе скоро тринадцать, Александра. Твое тело меняется. Придет день, и Филипп решит бросить тебя в постель какого-нибудь фракийского царька или персидского сатрапа ради союза.
- Пусть попробует! - Александра вздернула подбородок; в ее глазах - разноцветных, как у отца, но не от увечья, а от природы, - вспыхнула ярость. Один глаз был темным, как ночь, другой - пронзительно-голубым, как зимнее небо. - Я не буду ничьей подстилкой. Я буду воительницей. Как Пентесилея! Как Аталанта! Я поведу гетайров в бой, и мужчины будут слагать обо мне песни!
Олимпиада тихо, сухо рассмеялась. В этом смехе не было веселья - только горечь яда и тысячелетний цинизм.
- Пентесилея, - протянула царица, подходя к дочери. Она схватила Александру за подбородок тонкими, сильными пальцами, украшенными перстнями. - Знаешь ли ты, как закончила твоя великая Пентесилея? Ахилл пробил ей горло копьем, а когда снял с нее шлем и увидел ее лицо, то овладел ее мертвым телом прямо в грязи, на глазах у всего войска. Вот конец тех, кто полагается только на сталь.
Александра дернулась, вырываясь из хватки матери, но в ее разноцветных глазах промелькнула тень сомнения.
- Сталь ломается, глупая девочка, - продолжила Олимпиада, возвращаясь к своему ложу. - Сталь тупится о кости. Мужчина всегда будет сильнее тебя в открытом бою. Их тела созданы для грубой бойни. Но боги дали нам оружие куда более страшное. Они дали нам тени, шепоты и яды. Они дали нам похоть мужчин, которую мы можем превратить в ошейник.
- Мне не нужен ошейник. Мне нужен меч, - упрямо буркнула принцесса, хотя уже без прежнего запала.
- Даже чтобы ударить мечом наверняка, нужно, чтобы враг смотрел в другую сторону, - Олимпиада извлекла из складок одежды крошечный фиал из синего египетского стекла. - Ты думаешь, власть - это кричать приказы на поле боя? Нет. Власть - это когда царь, покоривший половину мира, корчится в агонии, потому что капля вот этой жидкости попала в его вино. Власть - это знать, какие демоны грызут полководца по ночам, и кормить этих демонов. Мечом не разрубить предательство, Александра.
Девочка скрестила руки на груди, хмуря брови. Ей претил этот душный мир женских интриг, но слова матери, холодные и безжалостные, врезались в разум.
- И что в этом фиале? - недоверчиво спросила она. - Кровь горгоны?
- Сок аконита, собранный в безлунную ночь на склонах Пинда, смешанный с желчью жабы и пеплом сожженных костей младенца, - будничным тоном ответила Олимпиада, словно делилась рецептом хлеба. - Две капли вызывают остановку сердца. Лекари скажут, что человек умер от гнева богов.
Александра фыркнула.
- И как заставить врага это выпить? Сказать: "Выпей это, добрый господин, только не смотри на цвет"?
- Ты прячешь яд в сладости, - губы Олимпиады изогнулись в подобии улыбки. - В улыбке. В поцелуе. Ты заставляешь его самого просить этот кубок. Ты находишь его самую низменную страсть - жадность, гордыню, похоть - и играешь на ней, как на кифаре.
- Звучит скучно, - Александра пнула носком сандалии зазевавшуюся змею; та недовольно отползла. - Я должна улыбаться какому-то борову, пока он пьет? А если он захочет... ну, того самого?
- Ты позволяешь ему думать, что он властелин, ровно до того момента, пока его дыхание не оборвется, - отрезала мать. - Подойди сюда. Раз уж ты так любишь анатомию, когда режешь чужих сыновей, давай поговорим о том, где у мужчин находятся самые уязвимые точки. И я не о тех, которые ты бьешь деревяшкой на тренировочном дворе. Я о тех, что скрыты в их разуме.
Александра нехотя подошла к ложу, но в ее разноцветных глазах уже загорелся хищный, цепкий интерес.
- Допустим, - протянула она, усаживаясь на край шкуры леопарда. - Но если твой аконит не сработает... я все равно возьму запасной кинжал.
- Разумеется, - кивнула Олимпиада, и в этот момент они стали поразительно похожи. - Никогда не доверяй только одному виду оружия. Итак, слушай внимательно. Если мужчина тщеславен, ты не споришь с ним, ты...
- Я хвалю его дурацкие доспехи? - ехидно вставила принцесса.
- Ты хвалишь его врагов, - поправила Олимпиада, и ее голос зазвучал как тихий шелест змеиной чешуи. - Чтобы он сам полез доказывать тебе обратное. И умер там, где тебе нужно...