Праздники Андрей не любил. Вернее, не так: любил, но только в далеком детстве. Тогда они обещали что-то интересное. Зимой, вот как сейчас, — подарки, угощения, гуляния и веселье повсюду с особым размахом. Нетерпение гнало его то из темного дома к кострам, что ярко горели на площадях в самую длинную ночь года, то к елке, где блестели яркими обертками подношения от подобревшего после получения крестного имени Деда-зимника.

А потом как-то перегорело, праздники стали предсказуемыми, утратили свою завлекательность, загадочность. Чуда в них совсем не осталось — одна рутина. Все попытки Альбины таскать мужа на балы во Властинце упирались в его глухое раздражение и нежелание выходить из дому в редкие дни отдыха — работа в следственном приказе Звягинцева отпускала нечасто. Да и что ему те балы? На других посмотреть, себя показать? Сплетни да наветы слушать? Зачем вот? Не понимал этого Андрей. Скука же смертная. Вот разве что танцевать он любил когда-то, в юности еще. Так он много чем увлекался, и тоже все перегорело. Хотя вот…

Вспомнив о простеньком серебряном колечке-артефакте с небольшим, но чистым лалом, Звягинцев улыбнулся. Сам его делал и на правду зачаровал. А еще лалы идут брюнеткам. Но это потом, после Рождества. Или в ночь? Уж как получится…

Чем не праздник?

Свободен, правда, он и теперь не был, разве что от бывшей.

Триумфальное возвращение Елизаветы Львовны Ланской и арест Артурчика Уварова словно сорвал плотины. Шли теперь к частному сыщику не только за поиском пропавших котиков и собачек да слежкой за неверными женами. Весь календарь у него на столе был исписан напоминаниями о важных и — чего греха таить — денежных делах.

Пару таких дел рассчитывал он завершить до Сочельника, после чего планировал Звягинцев себе перерыв. Возможно, поездку в поместье. Как уж там Олег Ильич-то поживает? Давно не виделись, давно Андрей делами молочного брата не интересовался. А может, и того больше повезет: несравненная Забава Генриховна не только рождественскую ночь с ним провести согласится, но и после не выгонит. Украдкой тихо миловаться в сонные зимние дни, когда даже тати дают себе некий роздых, не думать ни о чем важном… Мечта же несбыточная! Эх… Но ведь случаются чудеса?

Ну и Марине, верной его помощнице с самого сентября, стоит на каникулах отдохнуть. Вдруг да планируют родители с ней да с братом ее Иваном съездить куда? Не все же ей бумаги в конторе подшивать или носиться с поручениями.

Размышляя так, не учел Андрей, что планы — всегда первая жертва боя, и что Ланскому в голову взбредет Марину Клюеву на бал к градоправителю пригласить. Марину. Клюеву. Девчонку семнадцатилетнюю! Не дворянку даже. Фельдъегерь, блестящий офицер — не гимназист какой-нибудь. Не закружилась бы у девушки голова, да не сделал бы ей Ланской чего худого. Тут Звягинцев одернул себя: Сергей офицер, человек чести! Не сделает!

Андрей бы и не знал, что Марина приглашена, не обрати внимание на ее рассеянность. Сам-то он, как увидел в окно, что Клюев дочь из саней у агентства высаживает, решил, что девушка с отцом за подарками, к примеру, ездила. Виктор Афанасьевич — человек занятой, мастер-строитель. Вот как выкроил время, так и повез девочку по делам их общим, семейным. Звягинцев в ту сторону даже думать с претензиями не собирался. Имеет право Клюев временем дочери распоряжаться, не то что он сам — начальник по договоренности.

Скинул Андрей на девочку рутинную работу (вот для чего секретари-то нужны!), сам раздумывал, как разговор с подозреваемым в краже построить — уж больно скользкий тип. Кинул взгляд случайный на помощницу, да тут и заметил, что та в облаках витает. А когда Марина рассказала ему, в чем дело, нехорошо на душе стало, страшно за дурочку маленькую. Обидят же! Светское общество — это ж змеюшник тот еще!

Помнил Андрей, как сам не раз был осмеян по молодости на подобных мероприятиях во Властинце. На дуэлях драться порывался. Хорошо еще, что сначала друзья, а потом и тесть за руку схватить успевали, ум да разум в буйную головушку вложить. И то не так, и это не эдак — не умел тогда юный провинциал лишь словами да знаниями в глотку вгрызаться, когда его лишь за руку укусили. Потом-то научился потихоньку, да только что с такого «общения» радости. Оттого и не любил он балы.

А здесь уже, в Ухарске, Альбина и сама не рвалась, ниже своего достоинства считала на провинциальных сборищах блистать. Вот проехаться по городу в экипаже всем на зависть да посматривать свысока на соседей — это ей нравилось. А так-то на малой родине мужа она не то что друзей, знакомств особых заводить не желала. Та еще… боярыня с помойки.

Да и пусть ее! Даже думать противно.

Но Ланской-то, Ланской! А то не знает он, каково дебютанткам бывает. Это еще хорошо, если мамаша строгая рядом, дурить не даст. А самому-то Сергею больно надо за девчонкой на балу присматривать? Упустит же, обидят!

Роза Володенская, директриса гимназии, где Марина училась, как-то Андрею сказала, что девочка еще оперится, красавицей станет. Звягинцев особых перемен в Клюевой не замечал. Даже сейчас, когда присматриваться стал. Но, может, просто примелькалась. Или что-то он проглядел? Девушка как девушка, семнадцати лет, лицо круглое, глаза синие, ресницы черные, волосы…

«Уймись, Звягинцев! — рявкнул он мысленно сам на себя. — Ты же не сводку полицейскую составляешь, упаси господи! Нашел же столичный щеголь в этой девушке что-то… Или матушка подсказала», — ехидно поправил он себя.

Что-то зашевелилось в сердце, точно кольнуло — вот словно котенок копошился за пазухой, царапал коготочками. Точно, Елизавета Львовна вполне их свести могла. У нее самой с Доничевым, давним ее воздыхателем, нынче роман случился, так и сына надеется пристроить. Чем Марина не невеста?

«Да она ж дите горькое! — взвыл Андрей. — А ну как обидит! Не по злобе, но они ж, столичные, совсем с другим разумением, вольным больно. Уедет потом Ланской в Китеж свой, а Марина начнет страдать. И какая из нее тогда помощница? И испытания завалит, что выпускные, что на юрфак вступительные».

Решено! Придется отправляться на бал. Он, как старший товарищ и начальник, обязан девушку от глупостей всяких удержать.

Покосившись на старательно переписывающую протоколы Клюеву, Звягинцев с неудовольствием отложил дела и, скользнув в жилую часть дома, отправился к большому старому шкафу на козлиных ногах — искать, в чем будет прилично выйти в свет. Если бы был уволен из полиции сыщик по выслуге лет с правом ношения формы, включая парадную, проблемы бы не было. Ну, кроме того, что вряд ли бы градоправитель обрадовался, увидев у себя на балу еще одного полицейского. Несмотря на все уважение к работе тех, кто закон защищает, крылось в обывателях подспудное чувство ущемления их прав. Впрочем, уволившись самочинно, право ношения формы Андрей не заслужил, потому надо было появиться в штатском.

Он любил музыку, книги, театры, но раньше как-то не было времени там бывать, а после и желание пропало. Теперь вот вернулось вроде, но не одному ж ходить. А госпожа Петрофф старательно чтила инкогнито их отношений.

Появляйся Андрей на светских мероприятиях один — непременно увязался бы за ним хвост незамужних барышень. Хихикали б, прикрываясь веерами, просили бы черкануть в альбомах… Щебетали бы, говорили глупости на ушко. И матушки-нянюшки бы их бдили, готовые за одно лишнее слово или взгляд под венец затащить. А жизнь чересчур скоротечна, чтобы тратить на глупости время. Тем более что ожегшись на Альбине, Звягинцев уж никак не собирался наступать на те же грабли впредь.

Тут пришла ему мысль, куда более пугающая, чем о парадном костюме: с кем на этот бал пойти⁈ Ведь негоже одному, не старец, чай. И не невесту ищет. Нет, скрипнув зубами, можно и одному. Приглашение на двоих скорее разрешение на присутствие спутницы, чем приказ по форме. Да и охоту же начнут девицы заневестившиеся. Но что тогда подумает Мариночка Клюева? Что начальник шпионить за ней явился? Нет, негоже так!

Впору было за голову хвататься.

Мелькали в мыслях всякие глупости. Если Забава откажет — а попытаться стоило — то можно найти какую одинокую сиротку-перестарка или волховицу незамужнюю, знал он таких троих. Ну, прилично же, почему нет? Он и на Ланскую в пару был согласен, да у старой учительницы Доничев есть. Еще как взревнует!

Невольно расхохотавшись собственным бредово-паническим размышлениям, Андрей обозрел внутренности шкафа. Выбросил на пол несколько поеденных молью салопов, перебрал сюртуки и брюки со штрипками. Нашел несколько пар подходящих по моде и не слишком поцарапанных туфель, но из прежнего фрака, в коем некогда сопровождал молодую жену на балы и в театр, Звягинцев однозначно вырос. В плечах уж точно. Значит, тоже к старьевщику снести надо. Но это потом, а пока…

Марину из конторы он чуть ли не силком выставил. Обиделась, похоже девчонка. На что только? Не поймешь этих женщин — что взрослых, что вот таких сопливых. Дел оставалось еще много, да еще проблемы эти бальные на голову свалились, так что Андрей выкатил самоходку и поехал в первую очередь к Евстигнею Карловичу — портному солидному, умелому, некогда еще батюшку обшивавшему, а ныне и вовсе половину Ухарска.

Что тот откажет, Звягинцев и в страшном сне представить не мог.

В пошивочной было светло, празднично, свисала с потолка блестящая канитель, завивались нитки, пахло тканями и горячим утюгом. С мерными лентами на шее и мелками суетились подмастерья, и сам Евстигней священнодействовал за «Синглером» — не так давно вошедшей в обиход машинкой из Штартании, равно легко шьющей и нежнейший шелк, и тонкую кровельную жесть.

Евстигней Карлович Андрея увидел, едва не прослезился — то ли от радости, то ли от разочарования, что помочь не сможет. Отказал! Вот прямо так, из-за машинки той не вставая.

— Не могу, родненький, и хотел бы, да не могу! Видишь, заказами заваленный. Вся Ухарская знать словно сговорилась ко мне к балу одеться, — глянул на вытянувшееся лицо Андрея, всплеснул руками. — Да не скисай, не скисай, батюшка! Совет дам! — и стал на обрывке хлопчатой ткани карандашом, что вынул из дерюжного серого передника, набрасывать адресок. — Марфа Васильевна, она в шитье сильна, не гляди, что ба… дама. Мастерица она. Как дел невпроворот или что тонкое пошить надо — завсегда к ней. Сам обращаюсь! И сейчас бы позвал, да прихворнули у нее детишки-то, не до моих дел ей. Иди с записочкой, она поможет.

— Так она, небось, дам к балу обшивает! — засомневался сыщик.

— Да нет, птица не того полета она. И заказы-то не берет, так только, по знакомству если. Семья у нее большая, не до того. А намедни я в «Дунькинском сплетнике» прочитал, что можно вот к ней обращаться за пошивом. Видать, совсем с деньгами туго в семье. Ступай-ступай, — и опять склонился над шитьем.

Андрей глубоко вздохнул, чтобы как-то иначе не выдать своего разочарования, и пошел, кляня почем зря про себя молоденьких барышень, которым не ровесников — столичных офицеров подавай. А что из этого проистечет, барышни в силу лет своих предугадать не в состоянии. Даже такие умненькие, как Клюева.

Портниха Андрея приняла едва ли не на кухне, ворча, что дел и без него невпроворот. Нежданно-негаданно заказов и у нее много оказалось, а ведь на объявление в газете и не надеялась. Но вот же, перед праздниками как с цепи все сорвались. А вечерний костюм для такого мужчины видного — это не на час работы. Однако же проникшись совсем уж несчастным видом посетителя, вспомнила, что есть у нее новый фрак с брюками, но недошитый. Поскольку клиент, сей фрак заказавший, не у нее даже, она просто перекупила по дешевке, глядь — и оказался в тюрьме. А ведь богатый человек, дворянин, застройщик был…

— Я в него, пожалуй, не влезу, — отшатнулся Андрей, заподозрив нехорошее.

Но, как оказалось, влез, и даже очень. Оставалось в боках ушить и по длине подогнать. Одна беда — подкладки у фрака не было, а в лавках шелку перед балом днем с огнем не сыскать. Марфа Васильевна похмурилась, подумала, воздела руку да и полезла в свои запасы. Но все без толку.

Андрею задача пойти на бал начала неразрешимой казаться. Но тут портниху как осенило.

— Ой! — обрадовалась она. — Мне тут платье заказали, только раскроить успела. И шелк как раз остался. Субтильная барышня…

— Это что же, я после барышни обрезки подбирать должен? — возмутился Звягинцев.

Портниха пожала округлыми плечами:

— А что такого? Сами же хотите побыстрее и хорошую работу. А шелк отменный и цвет… Прекрасно же подойдет, шик просто! Самое модное сочетание! Еще и галстук-бабочку из него вам скрою, — и раскинула перед Андреем лоскуты.

Голубые. А фрак темно-синий. И как это выглядеть будет? Впрочем, знатоком моды Андрей себя не считал. Время капало, и он сдался. Позволил крутить и вертеть себя, подшивать, надтачивать, сметывать. Вывалился от портнихи, едва дыша, с обещанием на дом через три дня пакет с бальной одеждой получить.

Выжав из самоходки все, на что та была способна, Звягинцев помчался в Историческое общество Ухарска, надеясь Забавушку там застать. Застал. Вот только зря все. Госпожа Петрофф, как про приглашение сыщику на балу пару составить услышала, лишь рассмеялась.

— Андрюшенька, душа моя, — она игриво провела пальчиком по его щеке. — Ну какая я тебе пара? И вместе нам появляться не стоит — сразу же сплетни поползут. Пока все уверены, что знакомство наше шапочное, и ты свободен, и я, а как свяжут нас злые языки, так и пойдут мести, проблем же не оберемся. Но танец я тебе оставлю, уж так и быть! Как у вас с танцами-то, господин сыщик?

— Нормально у меня с танцами. А ты, Забавушка, стало быть, тоже на балу будешь?

— Конечно! Как же мне братца своего троюродного не уважить? Чай, не знал ты, что в родстве я с Осокиным?

— Не знал, — вздохнул Звягинцев. — Веришь ли, еще утром мечтал с тобой в тишине сочельник провести.

— А чего ж на бал собрался? — лукаво поинтересовалась Забава Генриховна.

— Да из-за Марины все, Клюевой! — в сердцах воскликнул Андрей. — Ланской ничего умнее не придумал, как пригласить ее себе в пару! Сожрут же там девчонку!

— Ой, бедная девочка! — рассмеялась госпожа Петрофф. — И впрямь сожрут! Половина ухарских девиц о нем мечтает, а вторая половина уже себя за ним замужем видит. Офицер, красавец, столичный житель — как тут устоять. Да еще когда маменьки накручивают: не упусти, не прозевай. А они-то позубастей дочерей будут.

— Вот и я о том же. И как он сам не понимает, что подставляет ребенка? Не дурак же вроде. Да и сволочью не показался, — вздохнул мужчина. — А у меня душа болит, отвечаю я за нее.

— Ох, Андрюша, тянешь ты на себе воз. По силам ли? Не можешь ты за всех отвечать.

— Ну, за свою-то помощницу обязан, — отмахнулся Андрей.

Забава лишь головой покачала.

На встречу с подозреваемым ехал Андрей задумчивым и огорченным, едва в какую-то телегу не врезался. Но то ли состояние это нервное, то ли злость на Ланского, отчего-то лишь растущая, хоть и понимал умом Звягинцев, что не столь уж приятель виноват, но магия всколыхнулась, потянулась щупальцами во все стороны. Давно с бывшим полицейским такого не случалось: еще в университете подобные порывы-прорывы обуздывать научился. А сейчас вот даже и не захотел.

Оно и к лучшему: как глянул на приказчика с глазами хитрющими, так не только ложь почувствовал, мысли будто бы услышал. Стал вопросы задавать по наитию, ни разу не промахнулся. Запел голубчик, все выложил, и на Андрея смотрел с ужасом, понять не мог, откуда тот столько знает. Ну, хоть одно дело закончил, как хотел, до Карачуна. Если повезет, завтра и второе сладится.

Вот только дамы, с которой на бал пойти, у Звягинцева как не было, так и не появилось, и что делать, представления он не имел. И один пошел бы, но ведь отбою от незамужних девиц не будет. Нет, только с парой! Только где ее искать, пару эту? Нет никого.

Но, похоже сама судьба сжалилась над сыщиком, в кои веки решившим в люди выйти. В печали своей остановил Андрей самоходку на Долинском проспекте, зашел в чайную при кондитерской Власова. Нынче в каждом таком заведении подавали взвары — горячие, ароматные, с медом, с вареньями, с травами полевыми да пряностями заморскими, везде разные. Кое-кто и на аглитанский манер извращался — вино со специями грел. Но голову дурманить Звягинцеву сейчас было не с руки, да и не любил он этого. А согреться хотелось, хоть и было тепло в машине, а холод словно изнутри поднимался — от неприкаянности, от одиночества. Ну где это видано, чтобы молодой мужчина не мог девушку найти, чтобы на бал пригласить? Чай, не урод, не быдло какое. А вот растерял все — друзей прежних, знакомых старых…

Вот в таких расстроенных чувствах, с кружкой взвара и увидела его Аксинья Филипповна Котлубицкая, давняя приятельница Андреевой матушки. Подсела, поздоровались, разговорились. Женщина и нажаловалась, что сбежала пирожными себя побаловать, оттого что дома у нее скандал и истерика: старшая дочь Людмила на бал с женихом идет, а младшенькой, Любаве, дома остаться придется, потому что сами Котлубицкие быть никак не могут — Кирилл Вениаминович, супруг Аксиньи Филиповны, приболел сильно — а одну девицу на бал отпускать невместно. Но ей ведь хочется! В восемнадцать-то лет. Вот и рыдает.

Андрей задумался. С одной стороны, связываться с барышней не просватанной, из семьи порядочной, дворянской, да еще и вроде как с родителями дружившей — боязно. А ну как решит, что поухаживать за ней собрался Звягинцев. Не расплюешься же потом! А с другой — это же выход!

Посмотрел он на Аксинью Филипповну да и выложил ей свою проблему. Не стал, правда, вдаваться в подробности, почему ему так понадобилось в сочельник у градоправителя быть. Скромно сообщил, что с делом его это связано. И добавил, что жениться второй раз не собирается, уж в ближайшие лет пять точно. От первого брака отойти бы. Вот если Любава согласится лишь на один вечер дамой его стать и после претензий иметь не будет, так почему бы не помочь друг другу? А уж там и Людмила с женихом присмотрят, и сам он с юницы глаз не спустит: чтобы никто и ничего!

Условились, что завтра Звягинцев зайдет к Котлубицким, с девушкой познакомится, сам с ней поговорит, объяснит свою позицию. Позже, уже лежа в своей одинокой постели, Андрей задался вопросом: как он собирается контролировать сразу двух девиц? И Марину Клюеву, и Любаву Котлубицкую? На балу. В толпе. М-да…