Модный пуховик фиолетового цвета с зелёной изнанкой (хоть на лицевую сторону носи, хоть выворачивай — вот и две разные вещи) Люсе купили родители. На сапоги уже не хватило. А холодает быстро, позарез нужны деньги.

Зарплата нянечки не оденет и не обует. Люся пристаёт к Маше:

— Приведи меня в клуб, я тоже станцую.

У Маши — глаз-алмаз. Она видит: у Люси — пластика молодой лошадки, но отказать подруге не может. Она берёт Люсю с собой на пробное выступление.

Конечно, затея заканчивается плачевно. Люсю быстро выдворяют, а на следующий день подруги ссорятся.

— Тебе надо было сразу сказать: «Люська, ты не потянешь», — всхлипывая, ожесточённо говорит Люся. — И предупредить, что там у вас за уровень…

Маша пожимает плечами: какой такой уровень? Ни одной профессиональной танцовщицы, включая её. Пьяные братки, допускавшие скабрезности и грубые шутки, касающиеся в числе прочего неумелых Люсиных телодвижений. Маша попросту не подумала о последствиях. Сейчас ей стыдно и жалко Люсю. Но Маша — человек жёсткий, сострадать и ныть не умеет.

— Ой, брось реветь, а то потопнем. Люсь, хочешь, я тебя парикмахером устрою? — по инерции спрашивает Маша, пытаясь свести ссору на нет, а её последствия — к минимуму. — Свидетельство об окончании курсов моя тётка сделает, она сама их ведёт.

— Я не умею стричь, — сухо отвечает Люся.

— А что ты вообще умеешь? — фыркает Маша.

— Стихи сочинять могу, — огрызается Люся.

По счастью, к ним поспевают Любаша и Ангелина. Начинаются расспросы. Маша отвечает нехотя, шипит, как кошка. Люся только безутешно рыдает.

— Тише, девочки, тише, — примирительно говорит Любаша.

Она обнимает Люську, укачивает, как дитя, что-то шепчет подруге на ухо.

— А хочешь, я тебя к нам в хор приведу? — спрашивает Ангелина. — Голос у тебя хороший. Да, денег у нас платят поменьше, но зато кормят…

Люся поднимает заплаканное лицо от Любашиного плеча, внимательно слушает.

— Ты же музыкальную школу окончила? — продолжает Ангелина.

— Да-

Вот оно — счастье, о котором Люся и не мечтала. «Девушка пела в церковном хоре о всех усталых в чужом краю…» Это она, Люся, поёт вместе с хором псалом неземной красоты и силы. Басы и тенора, слившиеся в космический звукоряд, заполняют храм. Отдельные всплески сопрано уносятся стрижами под купол…

— Отлично. Завтра поедем вместе.

— Привет, девочки, — говорит подошедшая Софа, не переставая что-то жевать. — Ой, а почему мы плачем?…

Протяжный звук, похожий на надсадную сирену, возвещает о начале первой пары. Любаша торопливо мирит Машу и Люсю, по-детски сплетая их мизинчики: «Мирись, мирись, мирись и больше не дерись…», — и подруги спешат на лекцию.

И вот уже Люся поёт в хоре. У неё и голос выше, и манера исполнения академичней, чем у Ангелины. Поэтому стоит она в первых рядах, чуть сбоку. Отсюда, если слегка повернуть голову, видно «центровую» исполнительницу, Ангелину. А также стоящих за её спиной басов Николая, Виктора и Павла.

У Виктора кустистая борода и рябое лицо. Павел толст и мал ростом. Поэтому смотреть на них неинтересно. С Николаем же, как оказалось, можно переглядываться, стрелять в него глазами. Он смотрит на Люсю со значением. Она чуть заметно улыбается, опускает глаза. А когда поднимает их, то обнаруживает, что взгляд Николая скользит уже по спине Ангелины, по тому, что ниже спины, по крупноватым, но стройным ногам. Люся хмурится и снова отводит взгляд.

«Честнейшую херувим и славнейшую без сравнения серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу, Тя велича-а-а-ем…» — поёт хор.

Люся поёт и смотрит прямо перед собой. Словно она уже забыла про Николая.

Однако позже игра в гляделки продолжается. Люся ловит себя на мысли, что глубоко посаженными глазами Николай немного напоминает ей Томаса…

Конечно, она не ожидала, что откроет для себя новый мир. Люся всего-то хотела заработать пусть небольшие, но деньги, к тому же занимаясь делом, о котором всегда мечтала. Однако храм и его обитатели: и регентша Инна (немолодая, лет двадцати пяти), и дородный красавец отец Пётр, и матушка Варвара в платочке, которая стряпает борщ и пироги, чтобы накормить хористов, и хромоногий дурачок Матюша, постоянно сидящий у входа в храм — все они словно переносят Люсю в совершенно иной мир, где нет ничего от реального мира, и её самой тоже нет…

За обедом (матушка подала наваристый борщ с пампушками) хористы разговаривают о своём, певческом. Люся тихо сидит в уголке, присматриваясь к окружающим. От неё не укрывается обожание, с каким Гелька глядит на регентшу Инну. И как Ангелина вспыхивает и немеет, когда взор Николая перебегает с Люси на неё. Люся усмехается про себя, в очередной раз выдерживает взгляд Николая прямо, слегка нахально. Ей всё ясно с этим хористом. И как только Ангелина не понимает, не видит…

— Геля, тебе нравится Николай? — не удержавшись, спрашивает Люся, когда они едут обратно.

— Что? Люська, ты с ума сошла? — открещивается Ангелина. — Ну, ты и фантазёрка. Поэтесса, тоже мне…

И Люся окончательно утверждается в своих догадках.

Спевки продолжаются. Однажды хористы небольшой группой выходят из храма. Ангелина и Николай идут впереди Люси, разговаривая о чём-то. У Ангелины — мелкая, семенящая походка. Люся слышит, как Николай басовито похохатывает. «Почему Валериана уволили?» — спрашивает он. Ангелина отвечает Николаю тоненьким, не своим голосом: «Не знаю, не знаю, а вот уволили… Ни за что ни про что…» В её исполнении получается: «Ни за што ни про што…» Люсе не нравится, что Ангелина ломает язык, кривляется, семенит, как утка. Зачем это ей? Неужели набожные люди должны неестественно двигаться и говорить?

По правую руку от Люси идёт регентша Инна. Она чем-то похожа на Ангелину, только уменьшенную в длину и слегка раздутую вширь. Но, в отличие от Ангелины, Инна пользуется косметикой. На лице лежит слой пудры, глаза подведены.

— Люся, вам нравится у нас петь? — приветливо спрашивает она.

— Нравится, — тихо отвечает Люся.

— А Бога вы любите? — задает Инна каверзный вопрос.

Люся пожимает плечами. Врать не хочется, а сказать, что она — атеистка, не поворачивается язык.

— Неужто не веруете? — изумляется Инна. — И не страшно? Вы «Мастера и Маргариту» Булгакова читали? — спрашивает вдруг она без видимой связи.

Люся знает, что Ангелина считает этот роман «бесовским и богохульным», хотя «принципиально не читала» его. Об этом они с подругой даже спорили: может ли быть настоящее искусство «бесовским и богохульным» и стоит ли лишать себя шедевров мировой классики, если ты веруешь.

— Читала, — отвечает Люся.

— Вот, тогда задумайтесь. Берлиоз, по замыслу Булгакова, отправляется в никуда. И вас это ждёт после смерти.

Люся ловит себя на том, что ей тревожно и неприятно продолжать этот разговор. Но как избавиться от Инны, она не знает.

Внезапно у самого выхода за церковную ограду Инна задевает каблуком порожек и, споткнувшись, нестрашно ругается. Перехватив Люсин взгляд, смеётся:

— Спасибо, Господи, что нечистую силу не помянула! Я, знаете, с малолетства в храме Божием. А в церковь как заходишь — сперва направо перекрестись, потом налево… Так я домой приду — и по инерции крещусь направо да налево. Справа у меня — книжный стеллаж, а слева — зеркало. Так и крещусь на свою рожу… Ну, мне в другую сторону, до свидания.

«Странные Божьи люди», — думает Люся.

Попрощавшись с Инной, она ускоряет шаги, чтобы не потерять из виду Ангелину и Николая. А они стоят у метро и ждут. Люся знает, что Ангелина дождётся подругу, даже если её будет торопить лучший на свете парень. В облике Ангелины сквозит мягкое очарование, горит в глазах приглушённый жертвенный огонь. Люся впервые за пять месяцев дружбы видит Ангелину такой. Зато лицо Николая ничего не выражает.

— А ведь нам с вами по пути, — говорит Николай, обращаясь к Люсе. — Ангелина сказала, что вы живёте в Автово. И я там.

Доезжают до Гостиного двора. Двери нехотя отползают в стороны, выпуская Ангелину. Стоя на платформе, она с просветлённой улыбкой машет оставшимся в вагоне.

Дальше они едут одни. Промозглыми проходными дворами идут три квартала — Николай провожает Люсю. Она рассказывает о смешном происшествии в универе. В рассказе присутствует и Ангелина. Люся сама же хохочет над своей историей, однако Николай серьёзен, даже хмур. Внезапно, остановившись у темнеющей арки, он перебивает Люсю:

— А я здесь живу. Может, зайдёшь?

— Спасибо, — говорит Люся, продолжая улыбаться, — мне надо к зачёту готовиться.

Николай кладёт ей руку на талию и бормочет:

— Да ладно, ну что ты… У меня вино есть. Монастырский кагор…

Люся понимает, что влипла. Вот то, о чём мама предупреждала: тёмные дворы, тусклый фонарь, отсутствие прохожих. И незнакомый агрессивный мужик. Люся вспоминает взгляды, которые он бросал в церкви на неё, на Ангелину, на других хористок. «Прямо в церкви, — беспомощно прокручивается у неё в голове, — хоть бы постыдился…»

Люся отбивается молча, защищаясь от настырных губ, пытаясь разжать у себя на талии жёсткие пальцы. А он всё бормочет, подталкивая её к арке. Там, внутри, черным-черно, и это — его зона. Люся с отчаянием смотрит в глубоко посаженные глаза и угадывает — нет, ещё не злость, но предвестники злости.

И Люся понимает: его нужно отрезвить. Сказать или сделать что-то такое, чтобы он убрал руки и остался стоять с открытым ртом.

— Коля, пусти, я не могу, — скороговоркой выпаливает она. — Геля — моя подруга, и она тебя любит.

И по тому, как ослабела хватка, Люся понимает: подействовало.

Николай опускает руки и стоит истуканом. Люся торопливо уходит.

Почему её слова подействовали? На какой струне она сыграла? Впрочем, зачем об этом думать.

Люся идёт домой, пробивая каблуками кружевную корочку на неглубоких лужах. Сапоги новые, зимние — сама на них заработала.