Наша первая квартира была такой крошечной, что, если открыть дверь в ванную слишком резко, она ударялась о кухонный стол.

Плита работала через раз. Подоконник зимой промерзал так, что утром на стекле появлялись ледяные узоры, как в старых детских книжках. Холодильник гудел по ночам с таким трагическим надрывом, будто лично страдал от нашего финансового положения. Соседи сверху постоянно что-то сверлили, а соседи снизу дрались так регулярно, что я научилась определять, кто именно швырнул табуретку, по звуку падения.

Это было ужасное жилье.

И это был самый счастливый дом в моей жизни.

По крайней мере, тогда мне так казалось.

Мы только поженились. Игорь работал как сумасшедший, я заканчивала учебу и подрабатывала, мы жили от зарплаты до зарплаты, но в этой жизни была одна роскошь, которой потом, в больших красивых домах, оказалось уже не купить ни за какие деньги: мы были друг у друга в центре мира.

Если он задерживался, то звонил не для галочки, а потому что действительно хотел услышать мой голос.

Если я уставала, он замечал это до того, как я сама успевала признать.

Мы все делали вместе: варили суп, спорили из-за штор, выбирали кружки на рынке, считали деньги до следующей недели, ели макароны с сыром и умудрялись чувствовать себя не бедными, а почти счастливыми заговорщиками против будущей прекрасной жизни.

— Когда разбогатеем, — говорил Игорь, лежа ночью рядом со мной на узкой кровати, — купим огромную кухню.

— Зачем?

— Чтобы ты могла готовить и не ругаться на отсутствие места.

— Я и так не ругаюсь.

— Ты шипишь.

— Это разные жанры.

Он смеялся, притягивал меня ближе и шептал в волосы:

— Все равно будет кухня. Большая. Светлая. И окна в пол.

— А еще?

— А еще ты будешь спать до обеда.

— Невозможно.

— Почему?

— Потому что в нашей семье кто-то должен быть нормальным.

Он целовал меня в плечо и говорил:

— Ты — мой дом, Алла. Мне везде будет нормально, если ты рядом.

Господи.

Если бы кто-то тогда сказал мне, что именно эту фразу я буду потом вспоминать с такой болью, я бы не поверила.

Но молодость вообще плохо понимает, что самые счастливые моменты потом становятся самыми острыми осколками.

Когда я забеременела Кариной, мы оба были напуганы до полусмерти.

Деньги — на нуле. Квартира — клетка. Работа — нестабильная. Перспективы — большие только в Игоревых глазах и моей готовности верить ему вопреки арифметике.

Я сидела в ванной с тестом в руках и ревела.

Не от ужаса даже. От перегруза. От того, что жизнь опять пришла ко мне не тогда, когда удобно, а тогда, когда уже поздно спрашивать, готова ли я.

Игорь выбил дверь почти ногой, потому что решил, что мне плохо.

Я подняла на него заплаканное лицо, молча протянула тест.

Он посмотрел.

Потом на меня.

Потом снова на тест.

И вдруг — засмеялся.

Я уставилась на него с такой яростью, что он сразу перестал смеяться и сел передо мной на корточки.

— Ты чего? — прошептала я. — Мы же не потянем…

Он взял мое лицо в ладони.

— Потянем.

— На что?

— На все.

— Игорь, у нас холодильник старше наших отношений.

— Значит, купим новый.

— На что?

— Я заработаю.

— Ты не бог.

— Нет, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Но я отец. И муж. А это, поверь, иногда сильнее.

В тот день я снова поверила ему без остатка.

Наверное, именно в этом и заключалась моя главная любовь к нему: рядом с Игорем я чувствовала не спокойствие — с ним оно было редким гостем, — а мощное, почти опасное ощущение, что невозможное все-таки можно продавить силой воли.

Когда родилась Карина, он плакал.

Старался отвернуться. Делал вид, что просто устал. Но я видела.

Он держал этот крошечный, сморщенный, орущий сверток с такой нежностью, что у меня разрывалось сердце. В ту секунду я была уверена: что бы ни случилось дальше, этот человек никогда не предаст нас.

Какой страшной роскошью иногда оказывается человеческая уверенность.

Первые месяцы с ребенком были адом.

Настоящим, бытовым, молочным, бессонным адом, о котором никто не любит рассказывать на красивых семейных фото. Я не успевала ничего. Не понимала, как женщины вообще выживают после родов. Иногда ненавидела всех — Игоря, Карину, себя, погоду, чайник, памперсы, мироздание. Потом брала дочь на руки, чувствовала ее теплую щеку и тут же захлебывалась виной.

Игорь тогда старался.

Правда старался.

Ночами качал Карину, когда я уже ничего не могла. Учился менять подгузники с видом человека, обезвреживающего мину. Приносил мне чай, забывал поесть сам, засыпал сидя. Он еще не был тем мужем, который позже начнет исчезать в работе и возвращаться в дом только телом. Тогда он еще был с нами целиком.

Вот поэтому потом было так больно.

Потому что ты не просто теряешь мужа.

Ты теряешь того мужчину, который когда-то держал твоего ребенка так, будто держит весь мир.