Я не поверила в Игоря сразу.
Нет, внешне-то он был, конечно, прекрасен — высокий, темноглазый, с той наглой мужской уверенностью, от которой у большинства нормальных девиц автоматически отключается критическое мышление. Но как раз поэтому я ему и не поверила.
Слишком красивый.
Слишком целеустремленный.
Слишком правильно смотрел на Аллу.
Такие обычно или быстро женятся и потом изменяют всем подряд, или сначала обещают звезды, а потом исчезают, оставляя после себя пачку писем, бессонницу и стойкую аллергию на мужские комплименты.
Аллка, разумеется, делала вид, что спокойна.
Но я-то ее знала.
Когда она влюблялась — а происходило это катастрофически редко, — у нее не становилось лицо «счастливой женщины». Нет. У нее становилось лицо человека, который внезапно обнаружил брешь в собственной броне и теперь не знает, радоваться этому или срочно бежать цементировать.
Она стала задумчивой.
Это было страшнее всего.
Моя Аллка, которая всегда жила списками, планами, подработками, зачетами и железной внутренней дисциплиной, вдруг могла сесть у окна и полчаса смотреть в одну точку. Потом спохватывалась, злилась на себя, бралась за учебники, но через пять минут снова улыбалась чему-то своему.
— Ты пропала, — сказала я ей как-то ночью, когда мы лежали каждая на своей кровати и слушали, как в коридоре кто-то орет под гитару убитую песню про любовь.
— Никуда я не пропала.
— Ты влюбилась.
— Даже если и так, тебе-то что?
— Мне? — я перевернулась на бок и уставилась на нее. — Мне потом собирать тебя по кускам, если твой принц окажется стандартным мужским набором: красивые глаза, большие амбиции и эмоциональный интеллект табуретки.
Она фыркнула:
— Ты невыносима.
— Я реалистка.
Алла молчала.
А потом вдруг сказала очень тихо:
— Он со мной другой.
Вот тогда я и испугалась.
Потому что эту фразу говорят все женщины, когда уже почти готовы доверить мужчине самое дорогое — свою уязвимость.
— Алл, — сказала я осторожнее, — я не утверждаю, что он плохой. Но ты хотя бы понимаешь, что между вами пропасть?
— Какая еще пропасть?
— Социальная. Семейная. Денежная. Он из мира, где проблемы решаются знакомствами и ужинами с правильными людьми. А мы из мира, где суп на неделю — это стратегия, а не еда.
Она резко села на кровати:
— И что? Мне теперь только с бедными встречаться, чтобы не дай бог не почувствовать разницу?
— Нет. Но ты должна помнить, что для таких семей, как его, любовь до первой неудобной реальности.
Алла смотрела на меня долго.
Потом вдруг улыбнулась. Очень печально.
— А если я хочу хотя бы раз рискнуть не головой, а сердцем?
Я отвернулась к стене.
Потому что знала: вот и все. Она уже там. Уже по ту сторону моих разумных доводов. Уже выбрала не безопасность, а чувство.
И в каком-то смысле я даже завидовала ей.
Потому что сама так не умела.
На их свадьбе я плакала больше всех.
Не потому, что была сентиментальной. Я вообще не из этих. А потому, что видела, как Алла смотрит на него. И как он смотрит на нее. И, черт возьми, это было настоящее. Даже я, профессиональный скептик, вынуждена была признать: между ними действительно случилось что-то редкое.
Они были бедные, красивые и абсолютно уверенные, что любовь — достаточный капитал на всю жизнь.
Самое страшное, что в молодости в это действительно легко поверить.
Когда потом, спустя годы, я приходила к ним домой — сначала в маленькую квартиру, потом в их уже большой, дорогой, идеально отремонтированный дом, — я замечала перемены раньше, чем они сами признавали их вслух.
Сначала Алла ждала его с горящими глазами.
Потом — с тревогой.
Потом — с раздражением.
Потом — вообще перестала ждать у окна, но ужин все равно оставляла на плите.
А потом однажды открыла мне дверь в идеальном домашнем костюме, с идеально уложенными волосами и абсолютно мертвыми глазами.
— Ты как? — спросила я.
— Шикарно, — ответила она.
Вот тогда я поняла: катастрофа уже началась.
Потому что счастливая Алла могла быть уставшей, злой, язвительной, но никогда — глянцево-пустой.
И я, кажется, уже тогда знала то, чего она сама еще не хотела признавать: самые красивые браки рушатся не шумно.
Они сначала выхолащиваются.