Я все-таки встретилась с ним еще раз.

Не потому, что сомневалась. Не потому, что хотела оставить дверь приоткрытой. А потому, что слишком долго сама ненавидела Игоря за трусость и недоговоренность, чтобы теперь исчезнуть из чужой жизни так же, как когда-то исчезали из моей — полусловом, холодом, удобной тишиной.

Мы встретились в маленьком баре, куда никто из знакомых не ходил. Кирилл пришел раньше и сидел за дальним столиком, барабаня пальцами по стакану с водой. Без своей обычной самоуверенной улыбки он выглядел моложе. Почти мальчиком. И это почему-то делало происходящее еще тяжелее.

— Спасибо, что пришла, — сказал он, когда я села.

— Я обещала.

— Ты давно стала держать обещания именно мне?

Я устало выдохнула:

— Не начинай.

— А что мне еще делать? — спросил он тихо. — С достоинством принимать, что был для тебя анестезией?

Я посмотрела на него прямо.

— Лучше так, чем продолжать врать.

Он усмехнулся, но в глазах не было иронии — только обида.

— Знаешь, что самое мерзкое? Я ведь с самого начала понимал, что ты не влюблена. Понимал, что дело не во мне. Но все равно надеялся. Что рано или поздно ты перестанешь сравнивать. Перестанешь оглядываться. Увидишь меня отдельно, а не как инструмент против него.

Слово «инструмент» ударило.

Потому что именно так все и было — и именно этого я стыдилась сильнее всего.

— Мне жаль, — сказала я.

— Не надо, — резко ответил он. — Не надо этого взрослого благородства. Оно всегда звучит как подачка.

Я замолчала.

В баре негромко играла музыка. За соседним столом кто-то смеялся. Официант протирал бокалы с тем равнодушием, которое бывает только у людей, насмотревшихся на чужие драмы в безопасной роли фона.

Кирилл опустил взгляд.

— Ты его любишь, да? — спросил он.

Я не ответила сразу.

Потом все-таки сказала:

— Да.

Он кивнул, словно услышал то, что и так давно знал.

— Даже после всего?

— Да.

— Это же ненормально.

— Любовь вообще редко выглядит нормально.

Он горько усмехнулся:

— Тогда я рад, что еще не дорос до такого безумия.

— Не говори так.

— Почему? Ты хочешь, чтобы я уважал великое чувство, в котором вы оба друг друга уничтожили, а потом продолжили называть это судьбой?

В его словах была жестокая молодая правда. Та правда, которую говорят люди, еще не прожившие достаточно, чтобы понять: иногда самые большие разрушения происходят именно там, где чувство было настоящим.

— Я не прошу тебя ничего уважать, — сказала я тихо. — Я просто не могу дать тебе того, что ты от меня ждал.

— А если бы не он?

Я посмотрела на Кирилла и впервые позволила себе ответить до конца честно — не только с ним, но и с собой.

— Даже если бы не он, это все равно был бы не ты.

Он долго молчал.

Потом откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

— Вот теперь хотя бы больно честно, — сказал наконец.

Мы сидели еще минут десять. Уже почти не разговаривали. Между нами постепенно оседала та пыль, которая всегда остается после разрушенной иллюзии.

Перед уходом Кирилл вдруг спросил:

— Ты была со мной счастлива хоть иногда?

Я задумалась.

И решила не лишать его хотя бы этого.

— Иногда — да, — ответила я. — Но это было не то счастье, на котором строят жизнь.

Он кивнул.

— Ясно.

Мы встали одновременно. Он не попытался обнять меня. Не стал хватать за руку, обещать, что все равно дождется, устраивать красивую финальную сцену. За это я была ему благодарна.

У двери он остановился.

— Ты все равно сломала мне что-то, — сказал без обвинения. — Но, наверное, я сам полез туда, где меня не просили.

— Прости.

— Нет, — ответил он. — За это не прощают. Это просто переживают.

И ушел.

Я смотрела на закрывшуюся дверь и понимала, что закончилась не только связь с Кириллом.

Закончилась та версия меня, которая готова была жить на ответной реакции, на мести, на чужом восхищении как на костыле.

Дальше нужно было либо окончательно умереть внутри, либо начать жить по-настоящему.

А для этого рано или поздно придется встретиться с Игорем лицом к лицу — не через письма, не через дочь, не через боль.

По-настоящему.