Когда она впервые поцеловала меня сама, я подумал, что выиграл.

Глупо, конечно. По-мальчишески. Но именно так.

Есть женщины, к которым подходишь легко: чуть больше обаяния, чуть больше внимания, немного правильных слов, уверенность, напор — и дальше вопрос техники. А есть такие, как Алла: смотришь на нее и понимаешь, что даже если у нее за спиной в этот момент рушится мир, она все равно не даст тебе почувствовать себя победителем без ее разрешения.

И именно поэтому, когда она сказала: поехали, у меня внутри включился какой-то древний, дурацкий мужской инстинкт. Не любовь еще. Не глубокое чувство. Скорее азарт — сумел. Дотянулся. Зашел туда, куда другие, наверное, только мечтали.

Я был честен с собой ровно первые полчаса.

Потом начались фантазии.

Ну а как иначе? Она была старше, красивее, умнее почти всех женщин, с которыми я имел дело раньше. В ней не было дешевой доступности. Она пахла деньгами, усталостью, дорогими духами и какой-то взрослой болью, которая только сильнее цепляла.

После первой ночи я валялся на кровати и улыбался в потолок, как идиот.

Думал: вот сейчас начнется.

Что именно должно было начаться, я, конечно, не уточнял даже для себя. Но в моей голове уже выстраивалась история: она несчастлива с мужем, я — тот самый свежий воздух, молодость, страсть, свобода, ее новая жизнь. Почти кино.

Утром она уехала быстро.

Слишком быстро.

Я это отметил, но решил не драматизировать. Взрослые женщины, особенно такие, как она, не падают сразу в объятия после одной ночи. Им нужно пространство, подумал я. Нужно время привыкнуть к тому, что рядом теперь есть кто-то, кто видит в них не роль, а женщину.

Какой же я был самоуверенный дурак.

Когда мы встретились снова, мне уже было мало секса.

Нет, не в физическом смысле — с этим как раз все было прекрасно. Мне стало мало ее частичного присутствия. Я начал ждать сообщения. Ловить ее взгляд. Думать, как она проводит утро, с кем завтракает, плачет ли после меня или, наоборот, улыбается. В какой-то момент я поймал себя на мерзкой, ревнивой мысли о ее муже — о том, что он трогает то, что ночью было моим.

Вот здесь, наверное, все и поехало в неправильную сторону.

Потому что пока связь строится на теле, все просто. Но как только мужчина начинает придумывать в ней собственную исключительность, он сам себе подписывает эмоциональный приговор.

Я пытался быть умнее.

Говорил себе: не лезь. Не дави. Не строй планов. У нее тяжелая история, она взрослая, не свободная, не твоя. Но потом видел ее в коридоре, в рабочем свете, с этой ее походкой, собранностью, внутренним холодом — и мне хотелось пробить этот холод уже не из желания, а из какой-то глупой жажды оказаться тем, рядом с кем она наконец разморозится.

Однажды я спросил:

— Ты когда-нибудь думаешь обо мне не тогда, когда я рядом?

Она посмотрела так, будто вопрос ее одновременно раздражает и трогает.

— Ты опасно молод для таких разговоров, Кирилл.

— Это не ответ.

— Тогда да. Иногда думаю.

Я улыбнулся, как последний идиот.

А дальше, конечно, начал придумывать больше, чем она давала.

Цветы. Намеки. Планы. Утренние сообщения. Дурацкая романтика из серии «я вижу тебя другой, чем он». Хотя, если честно, я даже не знал толком, какой ее видит муж. Все мои представления строились на одной удобной версии: он ее не ценит, а я ценю. Он старый мир, я новый.

Мужчины вообще очень любят ставить себя в красивую оппозицию, не понимая, что в чужих браках почти никогда все не делится на одного злодея и одного спасителя.

Когда она впервые оттолкнула меня по-настоящему, я разозлился не на нее. На себя.

Потому что слишком поздно понял очевидное: я был для нее не началом.

Я был реакцией.

А это самое унизительное мужское место в любой истории — быть не выбранным, а использованным как лекарство, даже если сильное и приятное на вкус.