Слишком интимная фраза для девяти утра и кольцевой дороги.

Вера отвернулась к окну.

— Тогда мне нужен отпуск на Бали, новый позвоночник и чтобы бывший муж научился молчать в несчастных случаях.

— С первым могу дать контакт. Со вторым — врача. С третьим сложнее. Мужчины вроде вашего бывшего молчат только там, где их перестают слушать.

Она посмотрела на него.

— Вы не знаете моего бывшего.

— Я знаю тип.

— Удобно. Разделили всех на категории?

— Нет. Только тех, кто принижает женщину, чтобы не чувствовать, что сам стал меньше.

В машине стало тихо. Дворники счищали мокрый снег с лобового стекла. Радио было выключено. Где-то под сиденьем мягко гудел двигатель.

— Извините, — сказал Матвей через минуту. — Это было лишнее.

— Нет. Просто точное.

Она отпила кофе. Горячий, горький. Именно такой, чтобы не расплакаться.

Дорога заняла почти час. Город постепенно расползался редкими домами, заправками, лесом, рекламными щитами с людьми, которые обещали «жизнь у воды» и выглядели так, будто никогда не встречали комаров.

«Северная Ривьера» оказалась не ривьерой, а огромным куском земли у залива. Ветер там был главным архитектором. Он заходил под шарф, под пальто, под кожу и сразу начинал ремонт.

На территории стояли бытовки, бетонные блоки, кран, несколько недостроенных корпусов и старый кирпичный дом у воды, неожиданно красивый среди этого строительного реализма. Два этажа, облупившаяся штукатурка, высокие окна, крыша с провалом, как усталое плечо.

Вера остановилась.

— Это что?

— Старый пансионат. До революции — дача купца. Потом ведомственный дом отдыха. Потом руины с документами сложнее, чем личная жизнь у всех участников проекта.

— Его снесут?

Матвей посмотрел на дом.

— По первому плану — да.

— А по вашему?

— Я ещё не решил.

Вера пошла ближе. Под ногами хлюпала грязь, пахло мокрым деревом, металлом, морем и чем-то старым, как бабушкин шкаф. Ветер трепал волосы, и она пожалела, что не надела шапку. Хотя в шапке она выглядела бы как женщина, которая сдалась, а сегодня хотелось хотя бы изображать сопротивление.

— Его нельзя сносить, — сказала она.

— Почему?

— Потому что это единственное живое место здесь.

— Инвесторы любят живые места, пока не видят смету на реставрацию.

— Инвесторы любят истории. Просто часто им продают плитку в подъезде.

Матвей стоял рядом, очень близко. Вера чувствовала тепло его плеча через слои одежды. Неприлично остро для строительной площадки в десять утра.

— Какую историю вы видите? — спросил он.

Она смотрела на дом. На облупленную арку входа. На железную лестницу сбоку. На сосны, которые росли так близко, будто защищали его от экскаваторов.

— Женщина приезжает сюда после развода, — сказала Вера. — Не обязательно буквально. Может, после потери, выгорания, предательства. Она думает, что покупает квартиру. На самом деле покупает место, где её никто не знает старой. Где можно начать заново, но не с пустого места. Вот этот дом — не музей. Это клуб, библиотека, ресторан, мастерская, место для камерных концертов. Сердце посёлка. Не «у нас есть инфраструктура», а «у нас есть куда прийти вечером, когда дома слишком тихо».

Матвей молчал.

— Что? — спросила она.

— Продолжайте.

— Нельзя показывать только счастливые семьи с золотистыми ретриверами. Это уже все делают. Надо показать взрослых людей. Разных. Тех, у кого жизнь не глянцевая, но они всё равно хотят красоты. Тепла. Достоинства. Чтобы не было ощущения, что если тебе сорок, развод и ребёнок, то тебе положен только коврик у двери с надписью «ну держись».

Её вдруг понесло. Она говорила про террасы, где можно пить утренний кофе в халате, не изображая из себя «успешную успешность». Про окна на воду. Про то, что ветер можно не прятать, а сделать частью образа: «место, где выдыхаете». Про старый дом как символ не разрушенного прошлого, а перепридуманного.

И только потом поняла, что Матвей смотрит на неё слишком внимательно.

— Простите. Меня иногда заносит.

— Не извиняйтесь за то, за что вам платят.

— Мне платят за презентации.

— Нет. Вам платят за то, что вы видите человека там, где другие видят сегмент.

Вера не знала, что ответить.

От залива прилетел особенно наглый порыв ветра. Она поёжилась. Матвей снял шарф и, не спрашивая, накинул ей на плечи.

Просто. Без театра. Без «ах, вы замёрзли, бедняжка». Как будто поправил выпавший лист из папки.

Шарф был тёплый и пах им.

Вера замерла.

— Не надо, — сказала она слишком поздно.

— Надо. У вас губы посинели.

— Это мой естественный оттенок после развода.

— Не спорьте с человеком, который вырос у воды.

— Вы всё время командуете?

— Только когда люди мёрзнут и делают вид, что это концепция.

Она хотела вернуть шарф. Правда хотела. Но он грел шею, плечи и какие-то внутренние места, до которых давно никто не дотрагивался даже вниманием.

Из бытовки вышел прораб, махнул Матвею рукой.

— Сергеич! Там по дому опять комиссия мозг ест. И крыша течёт, мать её культурное наследие.

— Идёмте, — сказал Матвей.

Внутри старого пансионата пахло сыростью, пылью, старыми обоями и прошлой жизнью. Половицы скрипели под ногами. На стенах местами сохранилась лепнина. В одном зале стоял рояль без крышки, с проваленными клавишами. Вера провела пальцами по пыльной поверхности.

— Сюда бы свет, — сказала она. — Много тёплого света. И барную стойку там. Не пафосную. Чтобы можно было сидеть с бокалом вина и делать вид, что читаешь книгу, пока смотришь на того, кто нравится.

— Часто так делаете?

Вопрос был тихий. Слишком близко.

Вера обернулась. Матвей стоял в дверном проёме. За его спиной серел залив, и из-за этого глаза казались темнее.

— Пью вино или делаю вид, что читаю?

— Смотрите на того, кто нравится.

У неё пересохло во рту.

— Я давно не практиковалась.

— Жаль.

Он сказал это без улыбки. И именно поэтому у неё под кожей что-то вспыхнуло.

В этот момент сверху раздался треск.

— Осторожно! — крикнул прораб откуда-то из коридора.

Матвей шагнул к ней одновременно с тем, как с потолка посыпалась штукатурка. Он схватил Веру за талию и резко оттянул к себе, в сторону. Кусок лепнины разбился там, где она только что стояла.

Всё произошло за секунду.

А потом время почему-то растянулось.

Она оказалась прижата спиной к его груди. Его рука лежала у неё на животе. Твёрдая, горячая даже через пальто. Второй рукой он держал её за плечо. Вера слышала его дыхание возле уха. Чувствовала, как быстро бьётся собственное сердце — не только от страха.

— Живы? — спросил он.

Голос стал ниже.

— Кажется.

— Болит что-нибудь?

Да. Везде, где давно было пусто.

— Нет.

Он не отпускал ещё пару секунд. Или ей показалось, что пару. Потом медленно убрал руки и отступил.

Вера сразу почувствовала холод.

Прораб влетел в зал, матерясь так художественно, что это можно было включать в экскурсионную программу.

— Я говорил, туда не ходить! Сергеич, ну ё-моё!

— Вы говорили про лестницу, — спокойно сказал Матвей. — Не про зал.

— Так тут всё лестница, всё зал и всё смерть! Здание как моя тёща: с виду держится, внутри сюрпризы.

Вера нервно рассмеялась. Смех вышел тонкий, почти истерический.

Матвей посмотрел на неё.

— Поехали. На сегодня хватит.

— Нет.

— Вера.

— Я не хочу уезжать на моменте, где на меня падает потолок. Это плохая метафора.

Он хотел возразить, но не стал. Только кивнул.

Они поднялись на второй этаж уже другим путём, проверенным прорабом и его богатым словарным запасом. Там в маленькой комнате с видом на воду сохранились старые обои — бледно-зелёные, с рисунком листьев. У окна стоял ржавый железный каркас кровати.

Вера подошла к окну. Залив был мутный, тяжёлый. Небо висело низко. Внизу рабочие курили у бытовки.

— Здесь кто-то когда-то просыпался, — сказала она. — Смотрел на воду и думал, что всё ещё впереди.

— А потом?

— А потом понял, что «всё впереди» — это не обещание, а угроза.

Он улыбнулся. Настояще, впервые. Улыбка изменила его лицо: убрала жёсткость, оставила усталость и тепло.

Вера тут же пожалела, что увидела это. Некоторые вещи лучше не знать. Например, сколько стоит школьная форма в августе. Или как улыбается мужчина, к которому нельзя тянуться.

Телефон завибрировал.

На экране высветилось: Игорь.

Она сбросила.

Через секунду пришло сообщение.

Игорь:

Разблокируй меня нормально. Нам надо поговорить про Алину и деньги. И не выставляй меня монстром перед своими коллегами.

Вера сжала телефон.

Матвей заметил.

— Всё в порядке?

— Бывший муж считает, что его неправильно поняли.

— А его можно понять правильно?

Она посмотрела на экран. Потом убрала телефон в карман.

— Он хочет поговорить про деньги. Это значит, хочет объяснить, почему опять задержит алименты.

— Вы зависите от них?

Вопрос был прямой. Не грубый. Но Вера всё равно напряглась.

— Это не ваше дело.

— Да.

Он отвернулся к окну.

И не стал продолжать.

Вот это было неожиданно. Игорь бы уже начал объяснять, что она «неправильно воспринимает заботу». Павел Сергеевич — делать вид, что не слышал. Другие мужчины — предлагать решить проблему так, будто она сама по себе бытовая техника с поломкой.

Матвей просто принял границу.

От этого почему-то захотелось рассказать.

— Не завишу, — сказала она. — Но злюсь. Потому что это не помощь мне. Это его дочь. А он ведёт себя так, будто я выставляю ему счёт за эмоциональный ущерб.

— Вы давно развелись?

— Семь месяцев официально. Фактически — когда я увидела его переписку с девочкой из нашего отдела. Она называла его «мой взрослый мальчик». После этого слово «мальчик» для меня испорчено навсегда.

Матвей поморщился.

— Справедливо.

— А вы?

— Что я?

— Женаты? Разведены? Тайная жена в башне? Пять детей, которые появятся в третьем акте и скажут: «Папа, мы хотим новую маму»?

Он хмыкнул.

— Разведён. Десять лет назад. Детей нет.

— И с тех пор живёте в монастыре бизнес-класса?

— С тех пор не смешиваю личное с тем, за что отвечаю.

— А сейчас?

Она сказала это слишком быстро.

Матвей повернул голову. Между ними было меньше полуметра. В комнате пахло сыростью, его шарфом и опасной откровенностью.

— А сейчас, Вера Алексеевна, я очень стараюсь.

У неё внизу живота стало тепло.

Глупо. Неприлично. Несвоевременно. Но тело не читало её календарь и не знало, что у неё ипотека, дочь, разбитое доверие и субботний выезд по работе.

— Старайтесь лучше, — сказала она.

Голос вышел хриплым.

— Пытаюсь.

Он не сделал ни шага. Не прикоснулся. Даже руку не поднял.

Но Вера вдруг ясно представила, как он мог бы это сделать. Подойти. Коснуться её щеки. Медленно, будто даёт время уйти. Наклониться. И она бы не ушла.

От этой мысли стало страшно.

— Нам пора, — сказала она.

— Да.

Они ехали обратно почти молча.

У её подъезда Матвей остановил машину, но двери не разблокировал сразу.

— В понедельник я хочу обсудить с вами новую концепцию проекта. Без Павла.

— Это невозможно. Я сотрудник агентства.

— Тогда с Павлом. Но говорить будете вы.

— Вы всегда получаете то, что хотите?

Он посмотрел на неё.

— Нет.

Пауза стала плотной.

— До понедельника, — сказала Вера и потянулась к ручке двери.

— Вера.

Она обернулась.

— Не позволяйте ему превращать вашу боль в доказательство вашей слабости.

Она резко вдохнула.

— Вы не имеете права говорить такие вещи почти незнакомой женщине.

— Знаю.

— Тогда зачем говорите?

— Потому что кто-то должен был.

Она вышла из машины, не ответив. Поднялась домой, сняла ботинки, прошла на кухню и только там поняла, что всё ещё в его шарфе.

Алина посмотрела на неё из-за ноутбука.

— Мам.

— Что?

— Ты принесла мужской шарф.

Вера медленно посмотрела на шарф у себя на плечах.

— Это… рабочий шарф.

— Конечно. У вас там, в маркетинге, все так делают. Обмениваются шарфами на удачу. И красные стринги на люстру закидывают.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я наблюдаю.

Вера сняла шарф, аккуратно положила на спинку стула и вдруг почувствовала себя пойманной не дочерью, а самой собой.

В воскресенье она почти не думала о Матвее.

Всего раз сто.

Во время стирки. В магазине. Когда выбирала йогурты и обнаружила, что стоит перед полкой с шарфом в руках, потому что собиралась постирать его, но почему-то не смогла. Когда Игорь позвонил с чужого номера, и она всё-таки взяла трубку.

— Вер, ну что за цирк? — сказал он без приветствия. — Ты меня заблокировала?

— Да.

— Очень взросло.

— Я стараюсь соответствовать твоей новой девушке.

— Не начинай.

Удивительно, как люди, которые сами подожгли дом, потом раздражаются на запах дыма.

— Что ты хотел по Алине?

— Я в этом месяце переведу половину. У меня сейчас сложный период.

— У тебя сложный период уже восемь месяцев. Он у тебя на бессрочном контракте?

— Вер, я не печатаю деньги.

— А я, по-твоему, да?

— Ты всегда умела выкрутиться.

Вот оно.

Вера закрыла глаза.

«Ты сильная» в переводе с мужского часто означает: «Мне удобно не помогать».

— Игорь, алименты — твоя обязанность. И от твоего настроения зависеть не должны.

— Ты изменилась.

— Да. Раньше я почему-то считала, что если мужчина взрослый, то ему не надо напоминать о ребёнке.

— Ты стала жёсткая.

— Нет. Я стала уставшая.

Он помолчал.

— Слушай, а это правда, что ты теперь с Орловым работаешь?