На фронт из Свердловска мы всем госпиталем выехали 19 ноября 1941 года. Стояла тёплая туманная погода, порошило, земля уже была покрыта значительным слоем снега. Уезжали вечером, в двадцать ноль-ноль. Я сходил на почту, вызвал по телефону Ирбит-райком и попросил дежурного послать за женой на квартиру.

Произошёл прощальный наш с ней короткий разговор. Помню, я давал какие-то маловажные советы и сообщил, что поедем на запад. Не знаю, у всех ли людей такое настроение перед серьёзной разлукой, но у меня всегда в такой час как-то всё вылетает из головы. Она делается совершенно как бы пустой, мысли исчезают напрочь, не знаешь о чём говорить, и это очень мучительно, так как сердце в то же время ноет, болит, тоскует, и хочется, в конце концов, «сократить» срок расставания.

Помню, как я провожал брата Ивана (Примечание 1) в Красную Армию после его побывки дома, кажется в 1925 году. Дело было зимой, в ноябре. Погоды стояли довольно тёплые. Провожал я его на лошади, на санях. Отъезжали мы от дома вёрст сто глухой уральской тайгой, доехали до Туринского болота. Ширина этого болота была 10–12 километров. Санная дорога только до болота, дальше пошла узкая тропа. И вот мы стоим у края нашей дороги, дальше ехать нельзя, а до Туринска, то есть до железной дороги, сто тридцать четыре километра.

«Ну, Ваня! Простимся, – говорю я. – Придётся тебе шагать пешком до Туринска». Ваня молча набросил на плечи котомку, вынул кисет, мы свернули по цигарке и закурили. Курили и молчали оба, выкурили по одной, завернули ещё по одной, и Ваня промолвил сжато и глухо словами из романа или рассказа Джека Лондона: «Это была их последняя сигара! Прощай!». Встретил я его после этого только в 1934 году…

Так получилось у меня и при разговоре с женой по телефону. Мы, по сути дела, поздоровались и простились, то есть сказали друг другу: «Здравствуй и прощай». Я ещё что-то говорил, кажется, советовал переехать жить в деревню… И только…