Великая Отечественная война застала меня на работе в Ирбитском районном комитете ВКП(б) в должности заведующего отделом пропаганды и агитации. В близкую возможность нападения на нашу страну фашистской Германии мы не верили. Не давала повода верить в эту возможность и советская пресса, партийные директивы, лекционная пропаганда. Мне лично казалось, что мы, то есть СССР, занимаем выгодное нейтральное положение. Я был иногда в душе не прочь и позлорадствовать над судьбой несчастных, как мне тогда казалось, Англии и Франции.

«Вы отвергли наше предложение дать коллективный отпор агрессору, – мысленно обращался я к правящим кругам Франции и Англии. – Вы проводили политику невмешательства и попустительства агрессору. Ну и пожинайте плоды вашей двурушнической политики».

В лекциях о международном положении тогда сверх меры выпячивалась наша военная и экономическая мощь, наше превосходство над фашистской Германией в военном отношении. Это мне не нравилось. Я был участником Первой мировой войны и видел, что из себя представляет немецкая военная машина.

Учитывая уроки Первой мировой войны, я удивлялся нашему спокойствию и беззаботности, нашему лёгкому отношению к весьма солидным вооружённым силам фашистской Германии. Это лёгкое отношение к противнику я видел и наблюдал также и со стороны офицеров Советской армии, в том числе и своего младшего брата Ивана, который тогда был в звании майора. Мне казалось, что теперь, как никогда, Германия – это опасный враг.

21 июня 1941 года к нам прибыл лектор обкома ВКП(б) – фамилию его не помню – с лекцией о международном положении. На этот раз произошёл наш с ним последний разговор о взглядах лектора на международное положение СССР.

– Как вы думаете, – обратился я к лектору, – не нарушат ли немцы договор о ненападении? Не обрушат они на нас всю машину войны?

– Что вы, разве это можно! Гитлер не будет воевать с нами, пока не покончит с Англией.

– Но а когда покончит? – говорил я.

– О, тогда мы грянем и, как буря, сметём все фашистские и империалистические силы Европы. Силы наших врагов тают, а наши силы возрастают!

«Твоими бы устами да мёд пить», – подумал я.

Утром 22 июня бедный лектор, услышав в гостинице по радио голос В. М. Молотова о нападении на нашу страну фашистской Германии, «как буря», ринулся обратно в Свердловск, не заходя в райком ВКП (б).

Все последующие сутки, затем ещё сутки в райкоме никто не ложился спать, «бодрствовали», как будто от того что-либо менялось в общей обстановке. Мне всё же казалась смешной эта наивная бдительность. Я отчётливо понимал, что война будет длительной, а не сутки или двое, как думали мои молодые коллеги.

5 августа 1941 года меня вызвал к себе первый секретарь райкома А. Паршуков. Произошёл короткий разговор.

– Михаил Павлович! Уральский военный округ требует дать им от нашего района одного товарища в звании батальонного комиссара. Помимо тебя, нет никого в районе в таком звании. Что ты думаешь?

Я ответил, что моя жизнь принадлежит Родине. Куда меня необходимо послать, туда я и готов отправиться.

Паршуков рассмеялся:

– Михаил Павлович, дорогой мой! Да тебя совсем никто не думает посылать на фронт, какой уж из тебя солдат – сорок восемь лет, больное сердце. Нет-нет, тут совсем другое имеется в виду. По секрету сообщу тебе, что тебя хотят использовать комиссаром окружного госпиталя в Свердловске. Сам я был комиссаром госпиталя в финскую войну. Работа очень интересная, условия хорошие, приличный оклад, и я потому не задерживаю твою кандидатуру, что считаю сделать тебе лучше. С работой, я уверен, ты справишься вполне. Ну как, согласен?

– Лучше бы послали меня на фронт, – возражал я, – не люблю я тыл, всегда как-то презирали тыловиков в Первую мировую войну.

Паршуков улыбнулся:

– Да ты, брат, всё ещё храбришься. Но нет, пусть молодёжь пока повоюет. А старики уж потом пойдут на фронт, в крайнем случае. Так, решено?

– Ладно, – промолвил я, – пусть используют где лучше для дела.

Комиссий медицинских я никаких не стал проходить. Но в моих военных документах значился миокардит первой степени – значит, ограниченно годен.

Года два до того меня тщательно осматривал лучший врач Ирбитской больницы Зубов. Говорил: «Э, батенька мой, из вас никакого солдата больше не выйдет, сердце слабо работает… Спокойствие, меньше работать, не курить, не пить и, главное, режим!»

Да-а… Впоследствии, в 1943–1944 годах, будучи партизаном, я делал переходы в летнюю ночь по пятьдесят – шестьдесят километров, до десяти километров в час, то есть бегом всю ночь. И почти каждый раз на бегу вот этот разговор с врачом Зубовым приходил мне на память.

Дома мой призыв в армию встретили очень спокойно. Все были уверены, что я буду служить в городе Свердловске, прилично получать, опасности никакой. Младший сын мой Вовка, которому было семь лет, смотрел на меня с некоторым презрением: «Какой, мол, ты вояка в тылу-то, и пистолета никто тебе не даст повесить сбоку».

Мы имели корову, а косить в семье, кроме меня, никто не умел. А теперь стало и некому.

Жена просила всё же поучить её косить. На второй день я взял её с собой на луга, учил, как косить, точить косу, да вряд ли чему научил.

Вечером меня проводили на вокзал, и я уехал в Свердловск, совершенно не думая о том, какая тяжёлая военная страда мне предстоит в будущем.