Приближался июль. Стояла прекрасная летняя погода. После обильных проливных дождей трава по берегам реки Опши была уже почти по грудь человеку. Скудные посевы Дунаевского колхоза сулили хороший урожай. Солнце грело досыта наполненную дождями землю, и над полями и лугами стояла прозрачная пелена воспарения. Птицы весело щебетали в урёме речки, и жаворонок пел свою солнечную песню. На лугах мирно паслись коровы колхозников, ничто не напоминало о близости фронта, а он был в 10–12 километрах от этих «мирных мест». Редко-редко иногда прогремит орудийный выстрел, прострочит пулемётная очередь, и снова тихо на фронте.

Утро 2 июня 1942 года было необычным. С восходом солнца в воздухе появились немецкие самолёты-одиночки. Они сразу же повисли в воздухе, контролируя определённые участки, но не бомбили, это были самолёты-разведчики. Один из них взял под наблюдение Дунаево.

В 10 часов утра артиллерийская перестрелка началась по всему фронту, фронт глухо стонал и рычал каким-то особенным урчанием, то ослабевая, то снова усиливаясь. Это работало стрелковое оружие. Вскоре из санитарного отдела прибыл нарочный с приказанием погрузить всё имущество госпиталя и двинуться к санитарному отделу вперёд к горловине нашего злополучного фронта. Меня это крайне удивило, и, оставив начальника госпиталя и начальника материальной части Епифанова грузить имущество на машины, я один поехал в санитарный отдел узнать, чем вызвана такая несуразная переброска имущества госпиталя ближе к линии фронта. Назад?

Санитарный отдел помещался за деревней Шиздерево, километров за двадцать пять от Дунаева. Приехав в санитарный отдел, я нашёл комиссара отдела товарища Ермакова и спросил его, зачем им потребовалось перевозить наш госпиталь ближе к линии фронта. Ермаков был сильно расстроен и опечален.

– Знаешь, товарищ Пичугин, – заговорил Ермаков, – немцы наступают и уже заняли все наши главные позиции. Ещё вчера командующий армией предложил нам перевести госпиталь в центр нашей главной обороны у «Разбойной» и там отсидеться, пока подоспеет помощь. А сегодня я получил иное распоряжение. Чтобы госпиталь двинуть назад – в тыл, к Нелидово. То есть выйти из этого мешка, пока не поздно.

– А немцы не перехватили нам дорогу между Белым и Оленино? – спросил я.

– Кажется, ещё нет, но будьте осторожны, надо спасти раненых.

Я потряс руку Ермакову и быстро вышел из избы.

Ермаков догнал меня в сенях, схватил обе мои руки, затем крепко обнял и поцеловал. Я удивлённо смотрел на него, поражаясь такому порыву, а он глядел на меня, и слёзы текли у него по щекам.

Я понял всё… Горло нашего мешка Оленино – Белый закупорено. Мы в огромном завязанном мешке, потому-то немцы и не торопятся, они знают, что наша голодная армия не сможет прожить и десяти дней. Почему Ермаков посылает нас в Нелидово, если путь перехвачен немцами? Потому что он ещё не верит этому и дал нам право попытать счастья, авось проскочим как-либо.

Я сел в кабину машины, и мы поехали обратно, встречать свой госпиталь, который теперь уже ехал нам навстречу. Отъехав три километра, я увидел, насколько хватало глаз, идущие от фронта в сторону Дунаева наши отступающие войска. Шли пехота, артиллерия, конная часть. Вереницей шли обозы, а вокруг было почти что тихо. Редкая артиллерийская стрельба, жужжат самолёты, редкие пулемётные очереди, и всё.

Наша армия расползалась, как гнилая рогожа, без системы, без руководства, а немцы, покуривая трубочки и сигареты, погоняли нас, как пастух стадо. Войска шли к горловине, не понимая, что немцы в первую очередь «завязали» нам злополучный мешок.

Госпиталь я встретил на половине пути и передал приказ начальнику госпиталя Пономарёву двигаться обратно. Пономарёв горячился, кричал, что и опасности никакой нет, просто паника.

Конечно, госпиталь повернули обратно.

Приехав в Дунаево, я созвал совещание всего нашего командного состава. Совещание проводили на улице под деревьями. Самолёт противника летал беспрерывно взад и вперёд над деревней. На совещании я обратился с просьбой ко всем постараться как можно быстрее погрузить больных, имущество госпиталя и немедленно, не теряя и минуты, двинуться к Нелидово, до которого восемьдесят километров. Я прямо сказал, что они едут в опасный путь, возможно, немцы уже перехватили там дорогу, но выхода нет, надо рисковать.

Больных мы погрузили не только на машины, но и на крестьянские подводы, которые с большим трудом, но всё же удалось мобилизовать у них под угрозой расстрела. Имущество госпиталя оставалось в Дунаеве.

Мы вместе с начальником госпиталя решили сначала отправить больных, а потом вернуться за оставшимся имуществом.

Я остался в Дунаеве охранять имущество. Отступающие в беспорядке отдельные части могли разграбить наш склад.

Колонны машин и обозы с больными ушли. Я остался с завскладом и несколькими бойцами из выздоравливающей команды госпиталя. Если колонна дойдёт до Нелидова завтра ночью, машины должны вернуться за оставшимся имуществом. На следующий день из Нелидова стало видно движение немецких войск в районе Шиздерево.

Выздоравливающая команда имела винтовки, патроны, и много было разных гранат. Мы вырыли окопы за околицей деревни и поставили в них караульное отделение. Прошла тревожная ночь, я ни с кем не имел никакой связи, ничего не знал, что делается на фронте. Машины не вернулись, а через Дунаево шли и шли отдельные отряды, группы, одиночки. Несколько раз пытались ограбить наш склад, в котором было порядочно продовольствия и даже водка. На дверях мы повесили плакат «заминировано». Только это и сдерживало голодных солдат.

А часовой – что он мог сделать?

Настал третий день, как ушли наши машины и не вернулись.

В шесть часов вечера около нас разорвалось несколько лёгких мин, значит, немцы где-то близко. Я пошёл к складу, принёс охапку соломы и подложил под угол склада. Если покажутся немцы, склад подожжём, думал я. В деревне не осталось ни одной живой души, все ушли в леса.

Вдруг я увидел, что по дороге шагает один из санитаров, отправившийся вместе с колонной машин. «Как он мог появиться здесь?» – подумал я.

Санитар этот был принят в госпиталь недавно, из выздоравливающих, и я не помнил его фамилии.

– Эй, дружок, куда пошёл? – крикнул я ему вдогонку.

Парень обернулся:

– А, это вы, товарищ комиссар. – И быстро подошёл ко мне.

– Как ты оказался здесь, ведь ты уехал с колонной?

– Да, товарищ комиссар, я был с колонной.

– Где же теперь госпиталь? Почему ты здесь?

– Госпиталь, товарищ комиссар, километров двенадцать отсюда, в лесочке, по дороге на Нелидово. Мы уже отъехали километров сорок, а потом вернулись. Нам солдаты сказали, что немцы перехватили дорогу. Вперёд поехал с тяжелобольными тифозными шофер Шелгочёв. Он так и не вернулся, что с ним, не знаю.

– Ну а ты куда пошёл?

– Я, товарищ комиссар, пошёл искать свою прежнюю часть, у меня там товарищ.

– Не ходи, парень, немцы совсем близко отсюда, попадёшь к ним в плен. Лучше пойдём со мной обратно. Приведи меня туда, где расположен госпиталь.

Паренёк стоял и думал. Вдруг мимо нас противно свистнула мина… другая. Обе разорвались метрах в ста от нас, за хатой, спиной к которой мы стояли.

– Да, товарищ комиссар, немцы где-то тут рядом.

– Ну так пошли обратно.

– Пошли, товарищ комиссар.

Я подозвал командира моего охранного взвода и сказал ему, что я ухожу.

– Через три-четыре часа придут машины, вы грузите всё имущество и приезжайте вместе с ним и сами.

Взяв винтовку, патроны и мешок с пищей, я вместе с санитаром пошёл разыскивать госпиталь. «Почему же, – думал я, – начальник госпиталя не известил меня и два дня стоит в лесу в двенадцати километрах от меня. Знает, что я один, что здесь имущество. Да это измена и предательство! А ведь вместе с начальником госпиталя и Епифанов, начальник материальной части, член партии с 1919 года. Что они делают?»

Епифанов и начальник госпиталя оба были из города Свердловска и как-то всегда тянулись друг к другу. Епифанов был пьяница, трус, бабник. Я два раза ставил о нём вопрос на партийном собрании. Ему дали строгий выговор. Он меня ненавидел.

Начальник госпиталя Пономарёв был беспартийный, любил выпить и волочился за девчатами. Его я тоже пробирал жестоко и беспощадно. Всем им не хотелось ехать из Дунаева с больными, они боялись риска, надеялись, что немецкое наступление остановят. Они не понимали глубины нашей трагедии. При отправке Епифанов напился в стельку, и я едва не пристрелил его сгоряча, да вмешался Пономарёв. Пономарёва я тоже выругал и предложил как комиссар выполнить моё распоряжение. «Для этого и комиссары, чтобы ломать вам хребет», – заявил я на протест Пономарёва. Словом, они уехали, озлобившись на меня.

На что же решились теперь? Они ждали спокойно конца развязки, пили госпитальный спирт и наслаждались лесным воздухом. Сообщить мне о том, что они вернулись обратно, они побоялись: а вдруг комиссар пошлёт снова пробивать дорогу, а вдруг комиссар заставит обороняться, если покажутся немцы? Лучше и спокойнее им было без комиссара.

Это было прямое предательство, и это я им тогда не мог простить. И никогда уже не смогу. Двенадцать лет прошло, на дворе 1958 год, но я ни разу не побывал у Пономарёва, хотя в Свердловске бываю часто.

Всё это я продумал дорогой, когда шёл со своим спутником в расположение госпиталя, страшная ярость против предателей кипела в моей груди, но я был один. За месяц до этих событий наших санитаров взяли в строевые части, взяли и моего старшину Усольцева, на которого я мог положиться, и теперь остались из мужчин одни шофера, а это был ненадёжный народ, трусы и шкурники. Я положил действовать решительно.

Через два часа я был в расположении госпиталя. Горели костры, кипели чайники, многие были навеселе. В стороне был шалашик, в котором лежали Епифанов, Пономарёв, известный мне инженер Колесса и какой-то старший батальонный комиссар из штаба армии. Все были подвыпивши. Я сел против них на пень и тихим голосом позвал к себе начальника госпиталя:

– Николай Александрович, почему вы вернулись с дороги?

– Нам сказали, что дорогу заняли немцы.

– А сами вы видели немцев?

– Нет, не видели.

– Что же вы здесь решились делать?

– Ждать – может, обстановка прояснится.

– Почему вы мне не сообщили обо всём этом? Почему? Говорите!

Пономарёв, бледный, с трясущимися руками, стоял и молчал. Я вынул пистолет и положил себе на колени:

– Позовите Епифанова!

Пономарёв вздрогнул:

– Что вы хотите с ним сделать, Михаил Павлович?

– Пристрелить мерзавца!

Но Епифанов уже скрылся, и нигде его не смогли найти.

Подозвав шоферов, я приказал им немедленно разгрузить машины и гнать в Дунаево за оставшимся там имуществом. «Кто не выполнит приказание, тот будет немедленно расстрелян».

Ещё не рассвело, а машины уже вернулись из Дунаева, забрав всё имущество госпиталя. Все, кто мог работать, по моему приказанию вооружились лопатами, топорами и рыли огромную яму, я стоял и торопил работающих: «Живей, ребята! Живей!» Когда огромный котлован был готов, в него развернули огромную, хорошо просмоленную трофейную палатку. В неё я приказал сложить всё имущество госпиталя. Всё вошло в эту палатку, имущество мы забросали землёй и замаскировали хворостом. Затем я приказал вынуть из машин главные части с моторов и также спрятать в лесу.

Едва мы успели проделать всё это, как мимо нас с грохотом промчалась наша конная батарея и развернула пушки недалеко от нас на поляне. Через полчаса батарея открыла огонь прямо поверх наших голов и, выпустив снарядов по десять на орудие, быстро снялась с позиции и куда-то скрылась.

В скором времени и со стороны Дунаева, и с правой стороны загремела немецкая артиллерия, стрельба шла по нашему лесу. Зловещими раскатами катился по лесу гул от лопающихся снарядов, как скошенные падали деревья то там, то здесь. Вдруг артиллерия прекратила огонь, и в лес вступила немецкая пехота. Немцы шли на нас, беспрерывно стреляя из автоматов и винтовок. Пули защёлкали по деревьям, клочки мха и земли то там, то здесь взлетали в воздух.

Длинной цепочкой мы уходили дальше и дальше от наступающего противника.

Наша трагедия началась.

В первое время я ещё не знал, что нам делать в такой обстановке. Самое первое, что пришло на ум, – это добраться до большого леса: немцы в лес не пойдут, а там мы обстоятельно решим, что делать. Какой «силой» мы располагали? Я, начальник госпиталя, начальник финчасти Белов, Епифанов, писарь и тринадцать человек шоферов… Остальные – только женщины: врачи, сёстры, санитарки. Кроме этого, с нами пошли человек восемьдесят выздоравливающих. Большинство из них были очень слабые после тифа или дизентерии. До леса было километров восемь. Глубокой ночью мы вошли в лес. Прошли лесом вглубь километра два-три и остановились.

Наступил первый день наших скитаний.

Лес ещё до нас оказался «густонаселённым» окруженцами, подобными нам. В глубоком овраге недалеко от нас горели костры, и дым бледным покрывалом раскинулся над оврагом. Слышались дикий визг, азиатская речь. Это были солдаты из республик Средней Азии: казахи, киргизы и прочее «пополнение». Пировали, объедались мясом пойманных в лесу разбежавшихся обозных лошадей.

К нашему отряду примкнули около 12 человек солдат конной разведки, потерявших свою часть. Всё это были кадровые солдаты, молодые, здоровые ребята, хорошо вооружённые. Каждый имел лошадь, до отказа навьюченную различными продуктами. Командир конной разведки, старший лейтенант, здоровый краснощёкий парень из Свердловска, хорошо разбирался с картой и компасом. Все они решили не расставаться с нами, вместе выходить из окружения. Я прекрасно видел, что и лейтенанта, и его подчинённых «заворожили» наши молоденькие санитарки, медсёстры и врачи. Многие из них были действительно красивые девчата. В первую же ночь я убедился, что все мои беседы и лекции «о моральном поведении» мало пригодились.

Но сейчас было не до этого. Вопрос стоял: что делать? Днём мы провели совещание командного состава. Командиры – старший лейтенант, начальник госпиталя и несколько лейтенантов из выздоровевших – все единодушно предлагали лесами добраться до замкнутой линии фронта и перейти её. До Нелидова от нашего месторасположения было около 90 км, расстояние не такое уж большое.

Я предложил совершенно иное, а именно: найти местных партизан и остаться с ними. В душе я имел намерение организовать свой партизанский отряд и действовать в тылу врага до той поры, когда Красная Армия пойдёт снова в наступление и мы встретим её.

Против моего предложения не возразили ни начальник госпиталя, ни остальные. Председатель райисполкома, где ранее располагался наш госпиталь, и секретарь райкома были нам знакомы, они уже один раз партизанили, когда эта местность была занята немцами впервые. Они не раз говорили мне, что если немцы ещё раз займут район, то они снова станут партизанить в этих лесах.

Следующий день я и начальник госпиталя целый день ходили по лесу, искали партизан, но никого не нашли. Между тем лес всё более наполнялся стекающимися со всех сторон несчастными окруженцами. Шёл слух, что какой-то генерал организует в лесу воинские части для прорыва. Мол, люди ходили, искали этого генерала, но так и не нашли.

В лесу я встретил в полном составе конную батарею во главе с командиром. Но пушки они бросили и шли пешими. Я подошёл к командиру батареи, показал свои документы и даже партбилет, просил его принять нас в свою команду. «Ведь вам врачи, сёстры, санитарки пригодятся, когда будете выходить из окружения и столкнётесь с противником», – говорил я, убеждая его взять нас. Но мне жёстко и холодно отказали.

«Никогда, – думал я, – старый офицер царской армии, будучи в таком положении, не опустился бы до такой низости, чтобы отказаться от патриотов, желающих вместе с ним разделить грозную участь. Кто и как воспитал вас – кадровых офицеров?» – с горечью думал я.

По-видимому, этот майор вёл батарею сдаваться в плен к врагу и я ему мешал в этом. К сожалению, впоследствии я узнал, что так оно и случилось.

Вернувшись в расположение своего госпиталя, я узнал новую неприятную новость: Епифанов и Белов скрылись и увели с собой всех шоферов. Шофёры, как оказалось, познакомились с одним солдатом из этого района, который обещал «надёжно укрыться в этих лесах» возле его деревни. «Комиссар наш, – рассуждали шофёры, – не найдя партизан, решит во что бы то ни стало перейти фронт, а это без жертв не обойдётся». Им не хотелось больше подвергаться какой-либо опасности, лучше где-то пересидеть это время.

Вот уже две недели как мы в окружении. Наш выход из окружения оказался гораздо сложнее, чем мы предполагали. Хотя у нас была хорошая разведка в лице примкнувшей к нам группы вместе с лейтенантом, но работала она из рук вон плохо. Не могли люди понять новую для них обстановку. Один раз, когда мы подошли к важному рубежу нашего перехода, я предложил командиру разведки произвести разведку днём, узнать, можно ли перейти лежащий поперёк нашего пути широкий тракт. Разведка ходила в указанном направлении и, вернувшись, доложила, что немцев нет. Тёмной ночью мы подошли к широкому тракту и были встречены шквалом пулемётного, ружейного и миномётного огня. В полном беспорядке все кинулись назад, утром мы недосчитались почти половины людей. Конечно, они не могли быть все убиты, просто ночью растерялись по лесу. Пришлось нам дать обход этого места и очень далёкий, там, где, как мы предполагали, противник меньше стережёт пути к фронту, но и тут нам не повезло. Чем больше мы плутали, тем больше противник имел возможность закупорить проходы к фронту.

Однажды ночью мы набрели на минное поле, раньше в этом месте был фронт, и немцы заминировали многие места. Я шёл впереди с винтовкой в руках среди порубленного леса. Сзади меня шли начальник госпиталя Пономарёв, врачи Хлыбова и Гросман. Тропинка огибала большой куст, а другая шла прямо, сокращая расстояние, я почему-то пошёл в обход куста, а Пономарёв и врачи отправились прямой тропой. Раздался взрыв, не очень сильный, похожий на выстрел из винтовки. Я быстро встал на колено и направил дуло винтовки в сторону раздавшегося взрыва, но всё было тихо, только за кустом послышались стоны и чьё-то предсмертное хрипение. Бросился на место взрыва. Раненые врачи Пономарёв и Гросман стонали. Начальнику госпиталя взрывом мины сильно ушибло скулы, и он еле мог говорить. Врача Гросман сильно ранило в руку, и она сильно мучилась, Хлыбовой разбило голову, и она умерла через две-три минуты. Раненого начальника госпиталя посадили на лошадь. Подозвав меня, он еле промолвил:

– Дай руку, комиссар.

Я подал руку. Пономарёв прошептал:

– Я, кажется, честно выполнил свой долг, а теперь можно и умереть.

– Бросьте, – резко возразил я. – Вас чуть царапнуло, а вы умирать собрались, а ещё врач! Пока мы не выйдем из окружения, никакого долга мы не выполнили.

Рана Пономарёва действительно была пустяковая. Утром ему уже можно было есть. Бедную Хлыбову так и оставили, не похоронив. Времени не было. Надо было спешить перейти широкий тракт до рассвета, тот самый тракт, который мы пробовали перейти более недели назад, но были обстрелы, и мы пошли искать менее опасное место.

На следующий день мы вышли на опушку леса. Перед нами было довольно большое круглое поле, окружённое лесом. В середине поля виднелись постройки каких-то складов или подсобного хозяйства. Чтобы не быть замеченными, мы углубились в лес, пошли дальше возле опушки леса.

Вдруг раздался голос, довольно громкий, от самой опушки: «Эй, иди сюда, эй, иди сюда!» И так повторялось много раз. В интонации голоса было что-то не наше, неславянское, нерусское.

– Это немцы, – шепнул мне лейтенант, начальник разведки.

Я подозвал к себе одного разведчика, старшину, по национальности узбека.

– Слушай, старшина, подойди тихонько к опушке и узнай, кто кричит. Если немцы, дай по ним из автомата и беги сюда.

Старшина ушёл. Начальник госпиталя Пономарёв, раненный вчера, поехал на лошади сзади метрах в двухстах с тремя бойцами разведки, хорошо вооружёнными. Не прошло и двадцати минут, как старшина узбек, бледный, трясущийся, бежал к нам.

– Беда, товарищ комиссар, немцы захватили в плен начальника госпиталя и его конвой.

– А ты что делал в это время, почему не стрелял?! – кричал я.

– Струсил, товарищ комиссар, я. Немцев было много.

– Эх ты, вояка, а ещё автомат прицепил. Кто вас воспитывал, таких трусов, – горячился я. – Но ты видел, как начальника госпиталя брали в плен? Почему он не стрелял, ведь с ним был его пистолет!

– Он не сопротивлялся и отдал им пистолет.

Я сильно выругался и приказал идти дальше вперёд.

Длинной цепочкой мы двигались лесом и вскоре вышли на обширное болото, по карте, взятой мной ранее при «визите» в штаб армии. Оно именовалось Плутово болото. Вскоре позади нас, довольно близко, загремели автоматы и винтовки.

По-видимому, Пономарёв рассказал о нас немцам, и они решили нас преследовать. Но немцы, по-видимому, тоже не располагали большими силами и скоро прекратили преследование.