Каждому следует предоставить не только обладание имуществом, но и те уважение и почет, которые соответствуют его состоянию и рангу; субординация является общественной связью, и без нее не может быть никакого порядка ни в семье, ни в общественном управлении.
Парижское общество XVIII века можно рассматривать и как совокупность различных корпораций, и как социальную пирамиду. В первом случае взгляд сосредотачивается на структурах, связанных с родом деятельности, с профессиональной специализацией горожан; во втором — фокусируется на совокупности таких разнородных факторов, как юридический и налоговый статус, социальный престиж, уровень доходов, экономическая свобода или зависимость, стабильность заработка. И тот и другой подходы имеют равное право на существование, но только взятые вместе они позволяют в полной мере высветить реальное разнообразие тех компонентов, которыми Париж наполнял основу французского социума на закате Старого порядка — три сословия.
Первым из них традиционно считалось католическое духовенство. Оно составляло менее 2 % от общего числа подданных французского короля, а их к концу столетия насчитывалось 25–27 млн человек. Все представители духовенства были освобождены от налогов (хотя церковь регулярно «жертвовала» деньги в государственную казну) и подлежали только церковному суду. Первое сословие было крупнейшим собственником во Франции: обширные земельные владения и недвижимость приносили конгрегациям и церковным иерархам огромные доходы, называвшиеся бенефициями. Но личные доходы, естественно, зависели от того, какую ступеньку в церковной иерархии занимал тот или иной клирик.
Ассамблея высшего духовенства Франции, состоявшаяся 31 мая 1723 г. Эстамп
Духовенство делилось на «черное», принадлежавшее к тому или иному монашескому ордену, и «белое», жившее среди мирян и руководившее паствой. Вся территория Франции была разбита на приходы, которыми управляли священники, причем священником могло быть как физическое лицо — кюре, так и юридическое — например, религиозная община, которая в таком случае назначала в приход постоянного викария. Приходы объединялись в диоцезы — ими руководили епископы. «Энциклопедия» писала о 113 диоцезах, но это число не было постоянным. Диоцезы, в свою очередь, образовывали 18 так называемых «церковных провинций» во главе с архиепископами, часть из которых носила титул примасов. Некоторые епископы и архиепископы являлись к тому же кардиналами, то есть входили в состав папского конклава. Все парижские архиепископы с 1674 г. носили титул герцогов Сен-Клу и были пэрами Франции.
Во Франции действовало множество монашеских орденов: францисканцы, доминиканцы, августинцы, бенедиктинцы, цистерцианцы, театинцы, иезуиты, барнабиты и др. Их сообщества принимали различные формы: монастыри и аббатства (каждое аббатство являлось монастырем, однако не всякий монастырь считался аббатством), обители, приораты и проч. Все они входили в состав диоцезов, но были выведены из подчинения епископам, что создавало постоянное напряжение между «белым» и «черным» духовенством. В 1766 г. во Франции была создана специальная Комиссия по «черному» духовенству, которая занялась выявлением злоупотреблений и восстановлением дисциплины среди монашества, а также решением судьбы обнищавших конгрегаций. В системе государственной власти общими вопросами церковной политики занимался государственный секретарь (министр) Королевского дома.
Дворяне, состоящие на службе герцога Орлеанского. Художник Кармонтель (Луи Каррожи)
Дворянство формально занимало в сословной структуре Франции второе место. Оно также было малочисленным, а со второй половины XVII века к тому же неуклонно сокращалось и к концу Старого порядка не превышало 300–400 тыс. человек. Дворянское достоинство передавалось детям, рожденным в законном браке, или же приобреталось посредством аноблирования — королевским актом или через занятие поста, который превращал неблагородного человека в благородного. Во второй половине столетия аноблирование редко было связано с военной службой, ибо подавляющее большинство офицеров и без того были дворянами. Гораздо чаще оно достигалось приобретением постов в центральной и провинциальной администрации или финансовом ведомстве королевства. Именно приобретением, ведь большинство чиновничьих должностей в эпоху Старого порядка покупались и продавались, а некоторые из них к тому же были аноблирующими. Практика аноблирования породила такое понятие, как «дворянство мантии»: оно противопоставлялось более древнему «дворянству шпаги», связанному с военной службой, и объединяло тех, кто получил звание дворянина вместе с должностью в государственном аппарате. Несколько особняком стояло «дворянство колокола» — те, кто получил статус дворянина, приобретя должность в городской администрации. По-настоящему родовитыми признавались только те дворяне, семьи которых насчитывали свыше четырех поколений дворянства и принадлежали к этому сословию не менее столетия, — их называли «gentilshommes», в то время как к остальным применялся термин «nobles».
Как и духовенство, второе сословие являлось привилегированным и обладало рядом фискальных и юридических иммунитетов. В частности, дворяне были освобождены от прямого всеобщего налога — тальи; их тяжбы рассматривались только в судах высших инстанций; к ним не применялись телесные наказания и считавшаяся позорной казнь через повешение; для них были созданы несколько закрытых учебных заведений. К привилегиям дворянства относились право на наследственный титул (барона, маркиза, графа, виконта или герцога), право на ношение шпаги, право на герб, право охотиться в королевских угодьях и некоторые другие. Наиболее достойным занятием дворянина по традиции считалось военное дело, однако многие делали церковную карьеру, переходя при этом в сословие духовенства — чаще всего эта участь постигала младших сыновей, которые не могли рассчитывать на отцовское наследство. Несовместимым с принадлежностью к дворянству считалось занятие торговлей, ремеслом или обработкой земли, а также занятие низших судейских или административных должностей. Разорившиеся семейства, вынужденные зарабатывать средства к существованию «неблагородным» трудом, неизбежно лишались дворянских привилегий и перетекали в третье сословие.
Представитель «дворянства мантии»: Филибер Орри, граф Виньори, интендант Суассона, Перпиньяна и Лилля, в 1730–1745 гг. генеральный контролер финансов. Художник Г. Риго
Именно к этому податному состоянию принадлежало подавляющее большинство французов при Старом порядке. Крестьяне и ремесленники, торговцы и рабочие, буржуа и землевладельцы-ротюрье (люди недворянского происхождения) — все они образовывали так называемое «третье сословие», «Tiers état». В силу своей многочисленности эта масса была чрезвычайно пестрой по составу и объединяла как самых обездоленных, так и в высшей степени состоятельных людей. Пожалуй, единственной общей чертой было лишь то, что все они, в отличие от дворян и духовенства, поголовно платили талью.
Талья — один из основных налогов во Франции в эпоху Старого порядка. Она выросла из поборов, налагавшихся на тех, кто не нес военной службы: это была своего рода «плата за защиту от внешнего врага». Поскольку военное дело издревле считалось прерогативой дворянства (оно «расплачивалось» с королем своей кровью), а духовенство было избавлено от военной службы по определению, тальей стали облагаться все, кто не был дворянином или клириком.
Говоря о социальном облике французской столицы, мы неизбежно будем делить парижан на священнослужителей, дворян и представителей третьего сословия, хотя свести все социальные различия между людьми только к сословным, разумеется, невозможно.
По сведениям аббата Экспийи, в 1768 г. в Париже было 3 мужских аббатства, 4 приората и 40 мужских монастырей, 7 женских аббатств, 53 женских монастыря, 6 церковных приютов для бедных и кающихся грешниц, 16 больниц, находившихся в попечении монахинь, и 12 семинарий. Кроме того, в столице имелись один собор (собор Парижской Богоматери), 51 приходская и 10 коллегиальных (находившихся на попечении коллегии каноников) церквей и около сотни часовен.
Точных данных об общей численности парижского клира у нас нет, имеются лишь разрозненные данные. К примеру, известно, что мужские аббатства Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Виктор и Сент-Женевьев вместе насчитывали около полутора сотен человек. Однако современники этим вопросом иногда задавались и кое-какие расчеты производили. Тот же Экспийи сообщал, что в середине столетия «черное» и «белое» духовенство Парижа состояло из 8770 особ обоего пола. Кроме того, в столице проживало около 1200 «свободных» клириков: они не занимали постов в структурах церкви и состояли при частных лицах. Мерсье подтверждал: «Париж полон аббатов, этих тонзурированных клерков, которые не служат ни церкви, ни государству, живут в непрерывной праздности и являются совершенно ненужными и нелепыми существами». Не исключено, что цифры Экспийи завышены, ведь к началу революции в церквах и монастырях Парижа оставалось не более 4700 священнослужителей — примерно 1000 монахов, 2500 монахинь и 1200 священников. Возможно, однако, что резкое сокращение численности духовенства было связано с изгнанием из Франции иезуитов в 1764 г. и с упадком некоторых монашеских конгрегаций. К тому же тенденция к сокращению клира наметилась еще раньше: по данным Мессанса, в 1726–1744 гг. в Париже умерли 5538 священнослужителей, а в течение последующих 19 лет — всего 3292.
Ораторианец. Эстамп конца 1780-х гг.
Иезуит. Эстамп конца 1780-х гг.
Орден иезуитов — «Общество Иисуса» — был основан в 1534 г. в Париже Игнатием Лойолой. Он отличался жесткой дисциплиной, строгой централизацией и при этом активно занимался миссионерской деятельностью. Уделяя большое внимание созданию учебных заведений, иезуиты добились фактической монополии в сфере образования в большинстве католических государств. Постепенно возрастало и их политическое влияние, что вызывало недовольство светских властей. В 1762 г. Парижский парламент принял постановление о роспуске ордена. В 1764 г. Людовик XV подписал эдикт об изгнании иезуитов из пределов королевства (в 1759 г. они были изгнаны из Португалии, в 1767 г. — из Испании). В 1773 г. папа Климент XIV принял решение о повсеместном роспуске «Общества Иисуса», обвинив его членов в преступлениях перед церковью. В 1814 г. орден был восстановлен Пием VII.
Как и вся Франция, Париж издревле делился на множество приходов. Накануне революции в черте города их насчитывалось 51, а в прилегающих деревнях — 13. Большинство столичных приходов сформировались еще в XII–XIII вв., причем на правом берегу их всегда было намного больше, чем на левом. Самыми «поздними» образованиями стали приходы Сен-Дени-дю-Па и Нотр-Дам-де-Бон-Деливранс (или Гро-Кайу) — они появились на карте столицы соответственно в 1748 и 1776 г. Приходы различались по площади и имели причудливые очертания. В 1782 г. один из современников возмущался такой несообразности: «Сент-Антуанское предместье в 24 раза больше, чем Сите, а там всего один приходской священник и один помощник в Цю-Кайу. В Сите же 10 приходов, а недавно их было и вовсе 14. Усадьба Гренель относится к приходу Сент-Этьен-дю-Мон, от которого она отстоит на 2000 туазов, зато расположенный поблизости квартал Сен-Жосс относится к совсем другой церкви». Различной была и численность прихожан: в 1768 г. в приходе Сен-Сюльпис проживало около 90 тыс. человек (по другим данным — 67 тыс.), в приходе Сент-Маргерит — 40 тыс., в приходе Сен-Медар — порядка 2 тыс., а в приходе Сен-Жосс и того меньше — там было всего 30 домов.
Приходское духовенство столицы во второй половине столетия представляло собой не слишком сплоченную корпорацию, поскольку ее продолжали раздирать не утихавшие яростные баталии между янсенистами и молинистами.
Янсенисты — последователи нидерландского теолога Корнелия Янсения (1585–1638). Они проповедовали нравственное самоусовершенствование и считали себя последователями истинного учения Блаженного Августина. В 1713 г. папа Климент XI издал буллу «Unigenitus», грозившую янсенистам суровыми наказаниями. Главными противниками янсенистов были иезуиты. Центром янсенизма во Франции был женский монастырь Пор-Руаяль-де-Шан близ Парижа, который в 1709 г. по приказу Людовика XIV был закрыт, а затем разрушен.
Молинисты — последователи испанского теолога и иезуита Луиса де Молины (1535–1600). Его сочинение о согласии свободной воли с дарами благодати и с божественным предопределением вызвало полемику в католическом богословии. В «Кандиде» Вольтер с иронией писал: «Все наше время занято нелепыми раздорами: янсенисты выступают против молинистов, законники против церковников, литераторы против литераторов, придворные против придворных, финансисты против народа, жены против мужей, родственники против родственников. Это непрерывная война».
В то же время кюре не всегда были свободны в своей пастырской деятельности. Во-первых, они часто попадали в зависимость от богатых прихожан; во-вторых, им приходилось считаться с влиятельными членами приходских ассамблей и комитетов, которые распоряжались приходской собственностью, доходами и расходами. Вместе с кюре эти комитеты принимали решения по вопросам строительства и реконструкции церквей и иных приходских построек. Эти же комитеты назначали «комиссаров по делам бедных», которые составляли списки людей, нуждавшихся в помощи (приход выплачивал им небольшие пособия или помогал устроиться в приюты). Они же управляли недвижимостью прихода — домами, где селились священники, органисты и певчие; зданиями, где располагались благотворительные заведения; постройками, сдававшимися в наем. Приходская казна складывалась главным образом из доходов от управления недвижимостью и отчасти из того, что поступало в виде даров, пожертвований и вкладов по завещаниям. Исполнение треб для пополнения приходской казны большого значения не имело.
Монахиня-цистерцианка. Эстамп конца 1780-х гг.
Монахиня-театинка. Эстамп конца 1780-х гг.
Монашеские сообщества, как и приходские церкви, были разбросаны по всей столице, но особенно много их было на левом берегу Сены в квартале Сен-Жермен-де-Пре. Размеры парижских монашеских конгрегаций очень разнились. К примеру, обитель картезианцев возле Люксембургского сада занимала 26 га, а коллеж премонстрантов на улице Отфёй — всего 0,28 га. Различным образом складывалась и судьба монашеских орденов. Некоторые из них во второй половине столетия были распущены, что, разумеется, отразилось на топографии столицы. Наиболее важным событием стало, конечно, исчезновение с парижской карты могущественного ордена иезуитов: в 1762 г., после постановления Парижского парламента о ликвидации «Общества Иисуса», иезуиты разом лишились своей обители на улице Сент-Антуан, новициата на улице По-де-Фер (ныне улица Бонапарта) и знаменитого Клермонского коллежа; здание коллежа, расположенное в самом сердце Латинского квартала на улице Сен-Жак, было передано Сорбонне (сегодня оно принадлежит одному из наиболее престижных парижских лицеев — лицею Людовика Великого). В 1779 г. была полностью ликвидирована обитель целестинцев на улице Пти-Мюск. В ее красивейшей часовне прежде покоились останки многих исторических персонажей и сердца некоторых французских монархов — Иоанна Доброго, Генриха II, Карла IX, Екатерины Медичи. Однако часовню разрушили (уцелела лишь часть надгробий — те, что были перевезены в базилику Сен-Дени, в Лувр и в Версаль), а на месте монастырского сада уже в годы революции появилась солдатская казарма.
Лазарист. Эстамп конца 1780-х гг.
Другие католические ордена прозябали. Во второй половине XVIII столетия в Париже заметно сократилась численность театинцев, чья обитель и замечательная церковь Сент-Анн-ла-Руаяль находились на левом берегу Сены, возле нынешней набережной Вольтера. Конгрегацию августинцев Сент-Круа-де-ла-Бретонри, которую архиепископ Тулузский Ломени де Бриенн иронически назвал в 1769 г. «живым трупом», спасло от закрытия только личное заступничество парижского архиепископа Кристофа де Бомона. В то же время некоторые монашеские сообщества вполне благоденствовали: цистерцианцы выстроили себе в середине века новое аббатство Пантемон на улице Гренель; премонстранты, хотя и немногочисленные, фактически держали под контролем богатый парижский квартал вокруг своей церкви на перекрестке Круа-Руж.
Но в целом во второй половине XVIII века духовенство чувствовало себя в столице не слишком уверенно. Широкое наступление Просвещения на католическую церковь как политический институт дало свои плоды: налицо был явный упадок официальной религиозности. Исполнение церковных обрядов для многих парижан стало простой данью традиции. Мерсье отмечал: «Вот уже десять лет, как высший свет совсем почти не посещает богослужений; в церковь ходят только по воскресеньям, да и то лишь для того, чтобы не смущать своих слуг. А слуги знают, что в церковь ходят только ради них».
Служителям церкви приходилось не только считаться с охлаждением религиозного чувства у мирян, но и идти на уступки молодому поколению клириков. Дело дошло до того, что руководители семинарии Сен-Сюльпис, выпускавшей большинство парижских кюре, на протяжении нескольких десятилетий, с 1745 по 1782 г., регулярно поднимали на своих собраниях вопрос о том, не стоит ли отменить обязательную утреннюю молитву: она-де утомляет семинаристов и к тому же является «бесполезной тратой времени»! Семинарскому начальству пришлось также смириться с вопиющими нарушениями внутреннего распорядка: молодые люди отстояли свое право проводить ночь в городе и делать завивку у цирюльника. Когда же новый настоятель Сен-Сюльпис Жак Эмери в 1782 г. попытался вернуть прежние порядки, будущие священники устроили ему обструкцию и в знак протеста взорвали в стенах семинарии несколько петард. Участились случаи нарушения дисциплины в мужских аббатствах. Строгая регламентация монастырской жизни подтачивалась временем: в 1765 г. 28 бенедиктинцев аббатства Сен-Жермен-де-Пре обратились к королю с неожиданной просьбой — перенести заутреню на более поздний час и разрешить им носить одежду, которая была бы им более к лицу!
В том, что кризис католицизма не обошел стороной парижские религиозные конгрегации, нет ничего удивительного — в столице Франции веяния эпохи ощущались острее, чем где бы то ни было. В 1770 г. Мерсье опубликовал утопический роман «Год 2440», где описывал Париж будущего. В нем он не оставил места ни монашеским орденам, ни целибату, ни епископату, ни папской власти. Воображение писателя превратило религию парижан грядущих эпох в разновидность универсальной «философской» религии, о которой мечтали некоторые просветители. Впрочем, внешние элементы культа — алтари, курение фимиама, органную музыку, хоровое пение, проповеди, молитвы — Мерсье для будущего все же сохранил. То, что осталось в утопии, притягивало парижан и в реальной жизни: торжественные службы и органные концерты в соборе Парижской Богоматери и приходских церквах по-прежнему собирали внушительную аудиторию. Тем, кто желал в дни больших праздников попасть на мессу в Нотр-Дам, приходилось заранее выкупать места: так, английским туристам супругам Крэдок в Троицын день 1784 г. это обошлось в два шиллинга. Но и в маленьких часовнях звуки молитв порою трогали чувствительные сердца. Те же Крэдоки, посещавшие во время своего пребывания в Париже главным образом пышную церковь Сен-Сюльпис, случайно заглянули на вечернюю службу в скромную церковь больницы Шарите на улице Сен-Пэр и были поражены глубокой искренностью молящихся.
В соответствии с духом времени духовенство стремилось не только нести утешение пастве, но и приносить пользу обществу. Именно поэтому в XVIII столетии в столице особенно успешно действовали те конгрегации, которые ставили своей целью заботу о ближних в миру, в частности, винсентианки и лазаристы. «Дом Святого Винсента» находился в предместье Сен-Дени. «Серые сестры» (так называли их по цвету облачения) ежедневно расходились оттуда по всем парижским приходам: они присматривали за детьми и учили их основам веры, помогали страждущим на дому или в больницах, распределяли среди бедняков милостыню, лекарства, одежду и пищу. А лазаристы занимались активной миссионерской деятельностью: организовывали диспуты на религиозные темы и устроили при своей семинарии Бонз-Анфан (Послушных детей) в квартале Сен-Виктор пансион для юных клириков из провинции и набожных иностранцев, среди которых было особенно много поляков. Резиденция главы лазаристов вместе с исправительным домом и приютом также находилась в предместье Сен-Дени.
Религиозные конгрегации умели зарабатывать деньги. Лазаристы получали регулярный доход от ярмарки Сен-Лоран, которая располагалась поблизости от нынешнего Северного вокзала, на правом берегу Сены. Бенедиктинское аббатство Сен-Жермен-де-Пре, не довольствуясь традиционной ярмаркой, еще в 1726 г. открыло собственный рынок. В 1764 г. их примеру последовали монахи Сен-Мартен-де-Шан. Премонстрантам принадлежала дюжина доходных домов на улицах Севр и Шерш-Миди, и в одном только 1787 г. эта собственность принесла им 27 тыс. ливров дохода. Фейяны в 1775 г. затеяли строительство доходных домов на улице Сент-Оноре. Женские конгрегации часто сдавали принадлежащие им здания пожилым дамам — состоятельные парижанки доживали там свои дни и даже устраивали салоны. А мадам Жоффрен, хозяйка знаменитого салона, в котором блистали Вольтер, Монтескье и Фонтенель, под конец жизни предпочла удалиться в аббатство Сент-Антуан.
Община Дочерей христианского союза, занимавшаяся воспитанием девиц из бедных семей, еще в 1683 г. приобрела особняк Сен-Шомон, куда помимо воспитанниц селила за плату дам, расставшихся с мужьями. В 1734 г. к нему был пристроено роскошное здание, предназначенное для особо состоятельных пансионерок. Этот «приют» был популярен и во второй половине века. Пользовались спросом апартаменты, сдававшиеся в наем «дочерьми святого Фомы» на Монмартре, аббатством Нотр-Дам-о-Буа на улице Севр, сестрами-визитандинками на улице Бак. Однако содержание недвижимости требовало расходов, которые не всегда покрывались арендной платой. Именно поэтому еще до революции аббатство Сен-Жермен-де-Пре отказалось от большинства доходных домов.
Говоря о парижском клире, нельзя не вспомнить о Парижском университете. Его традиционным и консервативным ядром оставался теологический факультет, часто именовавшийся Сорбонной (как и весь университет) по имени одного из старейших коллежей. Университет все еще занимал довольно высокое положение в социальной иерархии, хотя по сравнению с прошлым его престиж потускнел. Во-первых, его затронул кризис, общий для всех корпораций Старого порядка. Например, при формировании ассамблей выборщиков в Генеральные штаты 1789 г. только юридический и медицинский факультеты были признаны самостоятельными корпорациями. Прочие должны были действовать в составе общей церковноприходской коллегии выборщиков и лишь благодаря энергичным протестам Университет получил право участвовать в выборах в качестве единого целого. Во-вторых, он испытывал серьезную конкуренцию со стороны религиозных орденов, которые располагали разветвленной системой учебных заведений (главными соперниками до 1762 г. были иезуиты). Наконец, его раздирали давние противоречия между янсенистами и молинистами.
В первой половине века при Парижском университете действовали 39 коллежей. После изгнания ордена Иисуса из Франции (1763–1764) самые мелкие из них были объединены в один, названный коллежем Людовика Великого (по имени только что распущенного коллежа иезуитов). Кроме того, с этого времени при университете оставалось еще девять коллежей: коллеж кардинала Лемуана, коллеж Грассен, коллеж д’Аркур, коллеж де ла Марш, коллеж Лизьё, коллеж Монтегю, Наваррский коллеж, коллеж Плесси и коллеж Четырех наций (его еще называли коллежем Мазарини).
Кардинал Мазарини завещал значительную часть своего огромного состояния (2 млн ливров) на создание учебного заведения, где должны были бесплатно получать образование 60 молодых людей из дворянских или самых уважаемых буржуазных семей, выходцев из четырех регионов, присоединенных к Франции по Вестфальскому (1648) и Пиренейскому договорам (1659): 20 — из Фландрии, Артуа, Эно и Люксембурга; 15 — из Эльзаса и других германских территорий; 15 — из Пиньероля и папских владений, 10 — из Руссильона, Конфлана и Сердани. Коллеж Четырех наций принял первых студентов в 1688 г. и действовал до 1792 г. В 1805 г. Наполеон передал его здание Институту Франции.
Образование в столице стоило дорого, поэтому стать интернами университетских коллежей могли только выходцы из очень состоятельных семейств «шпаги», «мантии», финансистов. Родителям, отправлявшим сына на учебу в Париж из провинции, обычно приходилось содержать не только своего отпрыска, но и его гувернера. Дети парижских буржуа чаще становились экстернами и селились в пансионах неподалеку от коллежей. В таких студенческих «общежитиях» роль репетиторов, натаскивавших школяров для сдачи экзаменов, обычно принимали на себя хозяева пансионов. Впрочем, бедные студенты, особенно те, кто намеревался принять духовное звание, все же могли рассчитывать на стипендию и на место в интернате. К примеру, коллеж Шоле, слившийся с другими в 1763 г., принимал главным образом небогатых юношей из диоцезов Амьена и Бове и готовил приходских священников для Пикардии.
Королевская грамота (патент) о передаче коллежу Людовика Великого имущества коллежа Грамон. Подписана Людовиком XV в Версале 25 июня и зарегистрирована Парижским парламентом 14 июля 1769 г.
Разумеется, в университете получали образование не только будущие клирики, но и те, кто ориентировался на светскую карьеру, причем специализацию можно было менять по ходу учебы. Так, знаменитый химик Лавуазье поначалу был экстерном коллежа Мазарини, где удостоился награды за успехи в словесности; затем он занялся изучением права и, став лиценциатом, получил место адвоката Парижского парламента; и лишь после этого он сделал окончательный выбор в пользу естественных наук. Кроме Лавуазье в коллеже Четырех наций учились такие будущие знаменитости, как астроном Байи, актер Лекэн, министр Калонн, математик Д’Аламбер.
Расширение спектра светских дисциплин привело к тому, что университет постепенно утрачивал роль главной кузницы высших кадров французского духовенства. Лидерство в этой сфере фактически перешло к семинарии Сен-Сюльпис. Кроме того, Сорбонне приходилось противостоять крайностям янсенизма, популярного и в столичных приходах, и в Парижском парламенте, и в стенах коллежей. Власти, поначалу безразличные к теологическим спорам, в какой-то момент стали прислушиваться к молинистам, а потом — потворствовать «философам». Теологи Сорбонны были вынуждены лавировать и идти на компромиссы, что не способствовало укреплению их репутации. Они поочередно то оспаривали, то поднимали на щит папскую буллу «Unigenitus», осуждавшую янсенизм, то разделяли взгляды аббата Прада, сотрудничавшего с «Энциклопедией», то осуждали их.
Коллеж Четырех наций. Гравюра А. Эриссе. XVIII в.
Любопытно, что власти вообще не интересовались мнением Сорбонны по поводу проживавших в столице иудеев и протестантов: взаимоотношения с этими конфессиями целиком относились к компетенции полиции. Ни те, ни другие не имели в Париже официального статуса и права на публичное отправление своего культа. Однако отношение к иноверцам в целом было вполне терпимым, конечно, при условии их «незаметности». Все некатолические кладбища были вынесены за пределы городской черты. Евреи-сефарды долгое время хоронили своих единоверцев в саду некоего Камо, владельца харчевни «Этуаль» в Ла Вилетт. В 1773 г. эта харчевня перешла в руки Матара, живодера и раздельщика туш, который закапывал останки животных в том же саду. Наконец, в 1780 г. с согласия шефа полиции Ленуара сефарды сумели приобрести для своего кладбища более обширный участок в том же районе. Евреи-ашкеназы в 1785 г. купили землю под кладбище на дороге из Монружа в Шатийон. Кальвинисты крестили своих детей в часовне голландского посла на улице Ришелье, а покойников хоронили в Берси, на земле, принадлежавшей банкирам-протестантам Жирардо де Шанкур. По требованию полиции все некатолические похороны происходили «по ночам, без шума и церемоний». Таким образом, положение иудеев и протестантов на закате Старого порядка оставалось маргинальным, но религиозный фактор здесь, видимо, не был единственным: свою роль в этом положении могло играть и стремление «добрых католиков», опасавшихся конкуренции, ограничить их экономическую активность.
Многообразие судеб и карьер затрудняет выработку строгих критериев, по которым можно судить о реальном социальном весе парижского дворянина Старого порядка. Франсуа Блюш в свое время предложил следующие параметры: древность и знатность происхождения, признание обществом значимости оказанных королю услуг, важность занимаемых постов, брачные союзы, собственность. Однако в действительности далеко не каждый дворянин, обладавший высоким общественным статусом, соответствовал всем этим критериям.
Так, значительная часть социальной элиты Парижа не могла похвастаться знатностью своего происхождения. К примеру, из 223 генеральных откупщиков (такова была их общая численность в 1726–1791 гг.), принадлежавших к 156 семействам, лишь 6,7 % принадлежали к потомственному дворянству, которое насчитывало не менее четырех поколений.
Генеральные откупщики существовали во Франции с 1546 до 1791 г. Это были лица, бравшие на откуп сбор косвенных налогов в королевстве, покупая у государства специальный патент. В 1726 г. была учреждена особая структура — «Генеральные финансы», — состоявшая из крупнейших финансистов. Откупа требовали вложения больших денег (патенты стоили очень дорого), но они открывали безграничные возможности для обогащения: в 1728 г. совокупный доход генеральных откупщиков составил 80 млн ливров, а в 1789 г. поднялся до 138 млн.
Однако «хорошее общество» столицы не любило демонстрировать социальные предрассудки, тем более что они часто отступали на второй план перед меркантильными соображениями, например, когда речь заходила о заключении браков. Свою лепту в преодоление внутрисословных барьеров вносило также выравнивание уровня образования и образа жизни «старых» и «новых» дворян. Знание света, воспитание, деньги и рекомендации творили чудеса и помогали «новым» быстро продвигаться на верхние этажи парижского общества и занимать места, на которые прежде могла претендовать только родовитая знать.
Один из таких нюансов — возраст начала карьеры. На гражданском поприще «новым» дворянам приходилось по нескольку лет ожидать первого поста, тогда как представитель «старого» семейства мог рассчитывать на него сразу по окончании коллежа. Не случайно советники Парижского парламента и Счетной палаты при вступлении в должность отличались, как правило, весьма юным возрастом и знатным происхождением. На военном поприще выходцы из знатных семейств тоже имели преимущества в начале карьеры. Однако в дальнейшем парижане, недавно пополнившие ряды привилегированного сословия, часто опережали в продвижении по службе более родовитых провинциалов — древность происхождения не всегда компенсировала недостаток образования или средств.
Нотариусы в своих актах по традиции все еще старались отличать «высоких и могущественных сеньоров» и «мессиров» от обычных «господ», а шевалье — от экюйе (так в Средние века различали рыцарей и оруженосцев). Но судя по нотариальным документам, эти именования не всегда сохранялись за определенными людьми, а использовались в зависимости от ситуации. В обществе же подобные различия и вовсе теряли свое значение, поскольку границы между дворянами и ротюрье становились все менее четкими: богатый коммерсант Марке, поставлявший королевской армии хлеб, без труда получил в 1743 г. патент, «подтверждавший» его дворянство в шестом колене, хотя его отец торговал смолой в Арманьяке; а «граф» Бодуэн — офицер французской гвардии, известный коллекционер фламандской и голландской живописи, продавший свое собрание Екатерине II при посредничестве Гримма в 1781 г., — был типичным ротюрье, вышедшим из среды парижских адвокатов и финансистов.
Портрет государственного министра Франции Ш. А. де Калонна в костюме, приличествующем его рангу «дворянина мантии». Художник Э. Виже-Лебрен. 1784 г.
Формальное приобщение к дворянству посредством приобретения соответствующего патента (так, должность королевского секретаря переводила его обладателя в разряд экюйе) само по себе еще не превращало судебного пристава, нотариуса или биржевого спекулянта в знатную особу. К тому же вступление во второе сословие не освобождало ни от подушной подати (капитации), ни от местных пошлин, ни от сборов на военные нужды. Поэтому богатые и уважающие себя парижские буржуа, особенно не имевшие сыновей, не спешили приобщаться к дворянству: положение ротюрье их вполне устраивало. В прошлом историки, изучавшие социальную структуру Старого порядка, непременно противопоставляли дворян недворянам. Сегодня условность этого противопоставления стала очевидной.
Портрет дворянина. Художник Н. де Ларжильер. Конец XVII в.
Роскошный образ жизни многих представителей столичного дворянства современники были склонны объяснять заботой о внешнем блеске, необходимом для поддержания престижа. Однако документы, например, посмертные описи имущества, свидетельствуют и о других мотивах — стремлении не столько выставлять богатство напоказ, сколько пользоваться им самим и доставлять удовольствие своим друзьям. Первым и непременным признаком высокого социального статуса было наличие престижного жилища. В столице имелось немало прекрасных особняков, носивших имена аристократических семейств, но далеко не в каждом обитали сами хозяева: знать не стыдилась селиться под чужой крышей, и многие особняки сдавались внаем. Маршалы Крой и Пюисегюр, генеральный прокурор Парижского парламента Жоли де Флери, генеральные откупщики Пюиссан, Руссель и Сент-Аман являлись не собственниками, а всего лишь арендаторами своих парижских домов.
Самые большие особняки могли сдаваться в аренду поэтажно, как апартаменты в доходных домах. Так, граф де Ла Блаш, внучатый племянник и единственный наследник финансиста Жозефа Пари-Дюверне, одного из богатейших людей Франции, занимал в 1780 г. второй этаж (бельэтаж считался наиболее престижным) шикарного особняка на улице Вожирар, внося за аренду по 10 тыс. ливров в год. Два других арендатора, занимавших первый и третий этажи, платили соответственно 4 и 5 тыс. Суммы немалые, и в длительной перспективе аренда обходилась не намного дешевле покупки жилья, но многие хотели сохранять возможность по своему усмотрению менять квартал и обстановку. Жан Шаньо приводит следующие любопытные факты. За сорок лет аристократическое семейство Сепо де Бопрео переезжало внутри Парижа шесть раз. Часто меняла жилища семья маршала де Грамона. Очаровательный особняк Ламбер на восточной оконечности острова Сен-Луи с 1732 по 1781 г. постоянно переходил из рук в руки: им по очереди владели судейские (Ламбер де Ториньи), финансисты (Дюпен), «дворяне шпаги» (дю Шатле), снова финансисты (генеральный откупщик Марен де Лаэ), и наконец — магистрат (Давен де Фонтен). Первый президент Парижского парламента пользовался привилегией бесплатного проживания в особняке Дворцового бальяжа, выходившем на набережную Орфевр. Это здание (оно сгорело при Парижской Коммуне в 1871 г.) скорее следовало назвать дворцом, его роскоши завидовали даже принцы, но жилье это было служебным и, разумеется, не могло быть передано по наследству. Короче говоря, парижская знать легко кочевала с места на место, меняя по своей прихоти или по семейным обстоятельствам кварталы, соседей или вид из окна. Имелось лишь одно непременное условие: всякое новое жилище должно было иметь ворота.
Считается почти что неблагородным жить в доме, не имеющем ворот на улицу. Пусть это будет простая калитка — у нее всегда пристойный вид, которого недостает въездной аллее. Такая аллея может вести к самому удобному помещению, может быть широкой, опрятной и хорошо освещенной — все равно ею все будут пренебрегать. Существуют ворота темные, загроможденные экипажами, так что рискуешь напороться животом на дышло или ось, — и что же? Все всё же предпочтут этот узкий проход широкой въездной дороге, называемой аллеей. Женщины хорошего тона не посещают тех, кто живет в доме, не имеющем ворот.
Ворота особняка Юзес. Архитектор К. Н. Леду
Почему же ворота были так важны? Луи Себастьян Мерсье, которого мы только что процитировали, называл две причины. Во-первых, в городе отсутствовали общественные уборные, и горожане нередко использовали «аллеи» в качестве отхожих мест, а вот проникать по нужде через ворота и калитки никто не решался. Во-вторых, ворота ограждали от визитов приставов, и когда дело доходило до описи имущества должников, дальше дворницкой судебные исполнители не заходили. Даже если ворота были слишком узкими для проезда карет, они оставались отличительным признаком особняка — жилища знати.
Ворота вели во внутренний двор, где обычно располагались конюшни и помещения для карет. Дети важных особ первым делом выпрашивали у родителей кабриолеты, ибо до 1780-х годов ходить пешком уважающему себя человеку считалось неприличным. Многие парижане не ограничивали себя одним экипажем. Так, государственный советник аббат Салаберри владел дилижансом, берлиной, большой коляской, двухместной каретой и двумя экипажами «vis-à-vis» (с сиденьями друг напротив друга), один из которых был обит шелком, а другой — бархатом. Каретная в особняке генерального откупщика Марке де Пейра на улице Бержер вмещала десяток карет, а конюшня — две дюжины лошадей. После смерти бригадира Брюне де Ранси, богатого холостяка, проживавшего на Вандомской площади, остались берлина, двухколесный экипаж и «vis-à-vis», оцененные в 1754 г. в 2700 ливров. Вообще кареты были первым признаком богатства. Не случайно их наличие влияло на налогообложение: в конце Старого порядка обладание одним экипажем увеличивало размер подушной подати на 150 ливров.
Важным показателем социального статуса было количество людей, находившихся в услужении. Их число также влияло на размер подушной подати, но в отличие от буржуа, часто довольствовавшихся одной служанкой, знать стремилась нанять побольше прислуги (преимущественно мужского пола), находя для всех занятия. Анализ завещаний, отложившихся в парижских архивах, позволяет устанавливать зависимость между социальным статусом хозяев и количеством челяди во второй половине столетия. Выясняется, что дворяне из числа финансистов содержали в среднем 7 слуг, «дворяне мантии» — 6, «дворяне шпаги» — не более 5, а буржуа — 1,4 (при этом следует иметь в виду, что люди военного сословия оказывались дворянами в 9 случаях из 10, тогда как среди судейских и финансистов все-таки преобладали ротюрье). Многочисленную челядь нужно было селить во флигелях или на верхних этажах, что сказывалось на размерах особняков. Дополнительное пространство требовалось еще и потому, что хозяева все чаще стремились оградить свои личные покои от нескромных взоров тех, кто находился у них в услужении.
Парижские дворяне различались между собой не только образом жизни, но и источниками доходов. Исследуя обитателей квартала Маре, Даниель Рош установил, что в середине XVIII столетия жившие там «дворяне шпаги» жили в основном на доходы от поместий, тогда как в карман «дворян мантии» деньги поступали главным образом от сдачи в аренду столичных домов и особняков. Действительно, парижские дома составляли 57 % от всей недвижимости, принадлежавшей судейским, и только 28 % от недвижимости, принадлежавшей военным.
Существовали и другие различия. Финансисты (и дворяне, и ротюрье) тратили много денег на поддержание и расширение своей профессиональной деятельности — покупку должностей, участие в откупах и прочих сделках с государством. Судейские должности, за исключением нескольких ключевых постов, стоимость которых была гарантирована королем, стоили сравнительно недорого. В 1784 г. место советника Парижского парламента обходилось в 40–50 тыс ливров. Цены на придворные и военные должности обычно не превышали стоимости земельной и прочей недвижимой собственности покупателей. Всегда ли окупались средства, затраченные на приобретение этих постов? В случае с финансистами — да, их доходы напрямую зависели от мобилизованных ими средств. Напротив, ни магистраты, ни военные (во всяком случае, на начальном этапе карьеры) не могли поддерживать свой статус, опираясь только на причитавшееся им жалованье. Поэтому им приходилось взывать к щедрости короля или искать другие источники существования.
Ничуть не стесняясь, благородные господа наперебой выпрашивали в Версале пенсионы, синекуры, наградные. Одним везло больше, другим меньше. Людовик XV отказал в помощи разорившимся генеральным откупщикам Дюпену и Русселю, но согласился заплатить долги маршала Грамона, графа Ловендаля и герцога Бель-Иля. Поддерживая обедневшие аристократические семейства, король разрешал их наследникам жениться на дочерях богатых финансистов — последние компенсировали свою социальную «ущербность» щедрым приданым. Однако в таких обстоятельствах родители настаивали на материальном обеспечении их дочери в случае смерти супруга. Королевская казна шла им навстречу и назначала девицам пенсионы, которые должны были при необходимости служить гарантией.
Парижская жизнь постоянно подвергала дворянские социальные структуры различным деформациям. В частности, столица произвела на свет особый тип беспоместных дворян, живших, как зажиточные буржуа. К какой социальной категории следует отнести, например, Робера Шарля Атта де Шевийи? Его отец был магистратом в Алансоне, кузены принадлежали к миру финансов, сам он служил в гвардии, а выйдя в 1762 г. в отставку, существовал на доходы от аренды жилья, ростовщичества и ренты. Случалось, что дворяне полностью теряли прежний социальный статус. Так, семейная тяжба прервала в 1761 г. военную карьеру шевалье Дамери, кавалера ордена Св. Людовика. Он был вынужден постепенно распродать свои коллекции картин, гравюр, раковин и минералов. Тем не менее средств на жизнь все равно не хватало, и ему пришлось расстаться с жильем на улице Копо (ныне улица Ласепед) и в 1785 г. поселиться в Доме Инвалидов: по его словам, «ему не на что было купить и пару обуви».
Среди дворян, как и среди буржуа, было много молодых людей, порывавших со своим семейным и социальным кругом. Иногда это случалось потому, что социальное продвижение оказывалось невозможным, пока отцы не отходили от дел (как показал Ив Дюран, такое происходило в семьях генеральных откупщиков). В иных случаях юноши просто стремились к независимости. Родители, как правило, рвали отношения с блудными сыновьями. В жалком углу на улице Кок-Эрон в 1742 г. умер сын богатого генерального откупщика Тойнара, оставив после себя одни долги. В убогой комнатушке на улице Сен-Пэр в 1754 г. закончил свои дни Изарн де Вильфор, обнищавший сын коменданта Валансьенской крепости. Приобщение к дворянскому сословию безусловно ассоциировалось с социальным успехом, однако сами дворяне не были гарантированы ни от превращения в буржуа, ни от разорения.
Никто не знает, сколько именно дворян проживало в Париже в середине и второй половине XVIII столетия. Любые подсчеты рискуют оказаться неточными, поскольку в столице постоянно находилось множество приезжих дворян, в том числе праздных вояк, доставлявших немало забот полиции. Некоторые исследователи утверждают, что дворяне составляли около 4 % от общего населения столицы, но включают в их число и священнослужителей благородного происхождения. Нотариальные акты позволяют судить о соотношении различных категорий столичного дворянства. Так, среди дворян, составлявших в Париже завещания, 60,6 % относились к «дворянству шпаги»; 18,7 % — к «дворянству мантии»; 13,1 % — к духовенству дворянских корней; 5,9 % — к финансистам; 1,7 % — к эшевенам (членам городской администрации).
Нотариальные документы позволяют также проследить, как дворянство расселялось по столице. Острова Сите и Сен-Луи, а также квартал Маре к середине века совершенно вышли из моды. Мерсье писал: «Маре по сравнению с блестящим кварталом Пале-Руаяля — тоже самое, что Вена по сравнению с Лондоном». Кюре Сен-Жерве оплакивал на ассамблее духовенства, собравшейся в 1768 г., печальную участь своего некогда богатого прихода: вся его паства устремилась в модные предместья Сен-Жермен и Сент-Оноре. Впрочем, магистраты Парижского парламента по-прежнему предпочитали жить в старых кварталах, где еще ощущались традиции Великого века. Так, семейство Ламуаньонов до 1772 г. сохраняло за собой прекрасный особняк на улице Паве, а де Мемы — дома на улицах Сент-Авуа (ныне улица Тампль) и Брак.
В аристократическом Люксембургском квартале и в Сен-Жерменском предместье почти невозможно было найти финансистов. Они традиционно селились на правом берегу Сены, и эта условность сохранялась на протяжении всего Старого порядка. В последние предреволюционные десятилетия финансисты сконцентрировались в кварталах Монмартра и Пале-Руаяля: к 1789 г. туда перебрались почти все генеральные откупщики и три четверти генеральных сборщиков налогов. Приход Сен-Рок, в свою очередь, притягивал банкиров и биржевых маклеров, хотя и не всех: часть из них так и не пожелала расстаться с улицей Мишель-ле-Конт и торговыми кварталами Сен-Дени и Сент-Эсташ, а другие предпочли Монмартр.
Мост Мари и остров Сен-Луи. Художник Н. Рагне. 1757 г.
Рассеивались по Парижу и дворяне, состоявшие на военной службе. Это неудивительно, учитывая их многочисленность, разнообразие происхождения и уровней дохода. Соискатели офицерских должностей, офицеры, находившиеся в продолжительном отпуске, и вербовщики часто селились в меблированных комнатах в квартале Сент-Андре-дез-Ар возле моста Сен-Мишель, но на самом деле их можно было найти повсюду, кроме разве что Сент-Антуанского предместья. Младшие сыновья судейских и финансистов долго не покидали родительских гнезд, ожидая, когда от матери или дядюшки-холостяка им достанется какое-нибудь наследство — дом или лавка в одном из старых кварталов. Отпрыски провинциальных дворян, женившиеся на дочерях парижских буржуа, временно жили с родителями своих жен. Высшее «дворянство шпаги» — герцоги и пэры — селилось либо в кварталах Монмартра и Пале-Руаяля, либо в Сен-Жерменском предместье.
Подавляющее большинство парижан принадлежало к третьему сословию, единственным объединяющим признаком которого было поголовное обложение прямым налогом — тальей. Если не брать в расчет самые верхние эшелоны этого сословия, которые по уровню состояний, доходов и по образу жизни мало отличалась от привилегированной знати, то его можно было бы условно разделить две большие группы — «буржуа» и «народ». Однако обращаться с этими терминами следует осторожно: их семантическое и эмоциональное наполнение неоднозначно, не говоря о том, что над нами неизбежно довлеют их сегодняшние значения и смыслы.
В первичном смысле слово «буржуа» («гражданин города») можно применять ко всем парижанам независимо от их сословной принадлежности. Статус парижского буржуа был определен еще в XIII столетии ордонансом Филиппа Красивого: достаточно было «заявить о своем намерении», выбрать столицу в качестве места основного проживания, обзавестись жильем (собственным или съемным), получить от приходского священника свидетельство о регулярном посещении мессы, начать платить местные налоги и прожить в Париже один год и один день. В прочих смыслах слово «буржуа» могло обозначать богатого, но незнатного рантье или просто состоятельного горожанина в его противопоставлении мелкому городскому люду. Но оно могло также обозначать любого горожанина-работодателя в его противопоставлении наемному рабочему, даже если речь шла о едва сводящем концы с концами владельце жалкой лавчонки и его единственной служанке.
В повседневном обиходе Парижа словом «буржуа» обычно назывались люди, не принадлежавшие к благородному сословию, оставившие свою профессиональную деятельность и жившие на ренту — продавшие свои должности мелкие чиновники, обеспеченные вдовы, удалившиеся от дел торговцы… Многие из них систематически прирабатывали ростовщичеством: одни одалживали деньги знатным особам под высокие проценты; другие ссужали под залог небольшие суммы скромной клиентуре — водоносам, сапожникам, лакеям, модисткам. Процветание этих праздных буржуа подвергало серьезному испытанию ту решимость, с которой городские ремесленники и торговцы трудились, чтобы обеспечить достойную жизнь своим семьям. Хотя разница в доходах была невелика, и обитали они в одной и той же социокультурной среде, между этими двумя типами парижских буржуа существовало явное противоречие: одни исповедовали праздность, другие трудились.
Несомненным украшением третьего сословия были люди, наделенные различными «талантами», — писатели, художники, ученые, адвокаты, врачи. В Париже их было множество, как «местных» так и приехавших из провинции, но пробиваться в жизни всем приходилось с трудом: одного таланта не хватало, требовались энергия, инициативность и, конечно, немалые средства. Не случайно философ и медик Жюльен Офре де Ламетри рекомендовал начинающим врачам получше обставлять свои кабинеты, чтобы иметь основание поднять плату за консультации: «В Париже, чтобы нажить состояние, нужно вначале разориться». Следовать этим советам могли далеко не все. К тому же попытки поскорее разбогатеть не всегда заканчивались успехом. Мадам Ролан, сыгравшая выдающуюся роль в годы Французской революции, полагала, что ее отцу-гравёру следовало бы довольствоваться своим ремеслом, ведь его мастерская на острове Сите, где кроме хозяина трудились еще трое подмастерьев, была вполне успешной. Но он захотел побыстрее разбогатеть, рискнул заняться более доходным делом — сначала росписью по эмали, затем торговлей драгоценностями — и прогорел. Еще больше рисковали те буржуа, которые, подражая аристократам, отваживались строить себе в столице дома. Перед этим искушением не устоял известный позолотчик и чеканщик Пьер Гутьер, получавший заказы от виднейших вельмож и самого королевского двора: он совершенно разорился в 1788 г., не сумев расплатиться за строительные материалы и обширный участок земли, купленный им в предместье Сен-Мартен.
Портрет орлеанского адвоката Д. Жусса, выпускника парижского коллежа дю Плесси. Художник Ж.-Б. Перроно. 1765–1767 гг.
Никола де Ларжильер. Автопортрет художника. 1707 г.
Ларжильер — сын торговца, ставший знаменитым историческим живописцем и портретистом, директором Королевской академии живописи и скульптуры.
Где же проходила граница, отделявшая буржуазию от «народа»? В статье «Народ», написанной для «Энциклопедии», Луи де Жокур утверждал, что это понятие с трудом поддается определению, поскольку суждения о нем зависят от «места, времени и природы власти». Во второй половине XVIII в. слово «народ» имело во Франции два значения. В первом случае его синонимом являлся термин «граждане». Во втором оно приобретало явно отрицательный оттенок и обозначало не трудящиеся классы, а низы общества. Некоторые современные историки, например Даниель Рош, проводят четкое различие между народом, который участвовал в производительных усилиях общества, и всегда готовой к бунту толпой, составлявшей «низкий» социальный фон Просвещения. К последней категории Рош относит паразитирующую городскую чернь и плебеев-иммигрантов.
Того же мнения, в сущности, придерживалась и парижская полиция той эпохи. Майор Жан Франсуа де Бар не сомневался, что рабочие мануфактур, ремесленники и другие парижские труженики заинтересованы в поддержании порядка не меньше, чем добропорядочные буржуа. Главная опасность, главный источник социального беспокойства в столице — маргиналы. Обращаясь к министру Мальзербу в 1775 г., Бар писал: «Третий и последний класс состоит из бродяг, безработных, праздношатающихся и подозрительных типов, вынужденных оставить свои провинции и нашедших убежище в Париже, где они рассчитывают пользоваться полнейшей безнаказанностью, и, наконец, из тех людей, которых повсюду называют отребьем общества». Поток рабочей силы из провинции порождал глухую вражду «настоящих парижан» к «чужакам». Так, Мерсье утверждал, что «любезные обитатели берегов Сены» не имеют ничего общего с жителями предместья Сен-Марсо, впадающими в конвульсии у могилы диакона Париса на кладбище Сен-Медар: писатель всерьез подозревал последних в особой предрасположенности к мятежам и проявлениям фанатизма.
Конвульсионеры, последователи диакона Париса. Гравюра XVIII в.
В конце 1720-х гг. в Париже возникла секта конвульсионеров. Ее адепты, приверженцы янсенизма, верили, что прикосновение к могиле диакона Франсуа Париса на кладбище Сен-Медар исцеляет от болезней и творит чудеса. Этот диакон, скончавшийся в 1727 г., изнурял свою плоть во славу церкви, оскорбленной, по его мнению, папской буллой «Unigenitus». Паломничество к его могиле, простираясь на которой фанатики впадали в состояние экстаза, приобрело такие масштабы, что в 1732 г. Людовик XV приказал обнести кладбище стеной и взять вход под охрану. Вскоре на воротах кладбища появилась шутливая афиша: «Именем короля Богу запрещается совершать в этом месте свои чудеса».
Иммигрантов было много и в Сент-Антуанском предместье, и в квартале Гревской площади, где собирались цирюльники, землекопы и грузчики со всех уголков Франции. Но почему-то именно Сен-Марсо пользовалось репутацией предместья маргиналов и именно в этом качестве оно вошло во французскую литературу: и вольтеровскому Кандиду, и кавалеру де Фобласу (персонажу романа Жана-Батиста Луве де Кувре) трудно было поверить, глядя на грязные улочки Сен-Марсо, что за ними открывается блестящая столица.
Конечно, неверно судить о парижской бедноте только по художественным описаниям предместья Сен-Марсо, тем более что во многих кварталах бедняки жили бок о бок с людьми вполне обеспеченными, порой в одних и тех же домах, хотя и на разных этажах. Но все же большинство авторов эпохи — от либертинов до Вольтера и Кондорсе — пренебрежительно относились к простому народу, плебсу. Они отказывали ему в способности самостоятельно мыслить или стремиться к знаниям и считали, что ему важно лишь удовлетворение сиюминутных потребностей в «хлебе и зрелищах».
О такой категории, как слуги, следует сказать особо. Пиганьоль де Ла Форс в своем «Описании Парижа» утверждал в 1742 г., что в услужении работали 200 тыс. парижан — почти треть от общего числа жителей! Экспийи в 1768 г. называл цифру куда скромнее — 37 457 человек, среди которых мужчин и женщин было примерно поровну. Его данные, почерпнутые из списков плательщиков подушной подати, больше заслуживают доверия, хотя Экспийи признавал неточность этих списков и указывал, что слуги иностранцев подушную не платили. По сведениям того же Экспийи, из 71 114 парижских семей 17 657 имели прислугу, чаще — служанку, иногда двух. Остальные составляли челядь, обслуживавшую особняки знати, богатых финансистов, высокопоставленных чиновников — в таких домах штат прислуги был многочисленен. Эта челядь была не слишком перегружена работой, поэтому слуги богачей, часто слонявшиеся без дела, бывали задиристыми — высокое положение господ раздувало в них спесь, а ливрея с гербом обеспечивала защиту от преследования полиции. Слуги стремились подражать хозяевам даже внешне, и не случайно парижская полиция специально запрещала им носить шпаги и трости, чтобы они не выдавали себя за «благородных».
Вообще положение слуг было двусмысленным: с одной стороны, оно вызывало презрение, с другой — возбуждало зависть. На практике отношение к ним зависело от статуса господ, от степени близости слуги к хозяину и от его конкретных обязанностей. Камеристки, камердинеры, повара и музыканты казались привилегированными особами по сравнению со служанками, лакеями или кучерами. Егеря и ливрейные лакеи (в том числе чернокожие) посещали театры и нередко, вопреки запретам, красовались там со шпагами. Еще более высокую ступень на этой лестнице занимали домашние воспитатели, библиотекари, домоправители и пажи — факт их зависимости от хозяев не наносил ни малейшего ущерба их репутации. Изучение посмертных описей имущества позволило историкам сравнить уровень жизни парижских слуг и наемных рабочих, а полученные ими результаты красноречивы: если в начале XVIII в. домашние слуги в среднем были в 5,4 раза богаче, чем подмастерья в мастерских и лавках, то накануне Французской революции они все еще оставались в 4,6 раза богаче.
Гувернантка. Художник Ж.-Б. С. Шарден. 1739 г.
Богатство распределялось неравномерно не только между людьми, но и между городскими кварталами. Судя по спискам плательщиков «налога в помощь бедным», который зависел от размеров состояния, с середины века наблюдалась тенденция к сосредоточению богатств в западных предместьях города: 35 % состоятельных горожан проживали в приходах Сен-Сюльпис, Сен-Рок и Виль-л’Эвек. Квартал Монмартра постепенно догонял Маре и остров Сен-Луи. Куда беднее были жители восточных предместий — приходов Сен-Лоран, Сент-Маргерит, Сен-Мартен, Сент-Ипполит, Сент-Этьен-дю-Мон. Заметен упадок некогда процветавших центральных кварталов столицы — острова Сите, окрестностей улицы Сен-Дени: очевидно, нехватка земли для строительства особняков делала центр города все менее привлекательным для богачей.