Lutetia non urbs, sed orbis (Лютеция — не город, а целый мир.)
Мы не располагаем точными данными о численности жителей французской столицы в XVIII веке, ведь первая перепись там была проведена лишь в 1801 г. (она выявила 547 856 парижан). Трудности, с которыми сталкивались чиновники, пытавшиеся наладить учет населения в эпоху Старого порядка, объяснял Жан-Батист Моэ, автор одного из первых французских демографических трактатов «Разыскания и рассуждения о населении Франции» (1778). Проведение в Париже подушной переписи Моэ считал затруднительным из-за невозможности организовать ее одновременно в разных концах огромного города. Кроме того, он был уверен, что население станет противодействовать переписи, так как увидит в ней угрозу усиления налогового бремени. Единственное, что оставалось властям — вести в церковных приходах учет крещений, венчаний и похорон. С 1709 г. парижская администрация начала публиковать ежегодные сводки этих данных. С 1736 г. метрические книги составлялись в двух экземплярах: один оставался в приходе, а второй передавался в городскую судебную палату Шатле. Эти сводки и метрические книги стали главным источником, на котором основывали свои подсчеты авторы, пытавшиеся определить численность населения Парижа.
Насколько точно информация, содержавшаяся в этих документах, отражала демографическую картину? Если говорить о рождаемости, то известно, например, что в 1770–1780-х годах парижские кюре ежегодно крестили около 20 тыс. новорожденных. И каждый год в столице находили примерно 6200 брошенных детей. Некоторые из них появились на свет в Париже, но многих подкидышей специально привозили из провинции в надежде, что дитя попадет в Сиротский дом. Наверняка часть этих маленьких парижан и провинциалов была крещена сразу после рождения, но если метрику в пеленках не обнаруживали, младенца крестили заново, а это искажало реальную статистику. В то же время регистры католических приходов не учитывали детей, родившихся в протестантских или еврейских семьях.
Настольная игра «Крики Парижа». Издатель Ж.-Б. Крепи. 1770-е гг.
«Крики Парижа» — излюбленная тема французских художников, возникшая около 1500 г. В XVIII веке она пользовалась особой популярностью. Ей посвящали целые серии зарисовок такие мастера, как Франсуа Буше и Эдм Бушардон. Их рисунки затем гравировались Филиппом Леба, Франсуа Равене, графом де Кейлюсом, Жаком Жюйе и тиражировались, расходясь по всей Европе: их герои запечатлены и в статуэтках майсенского фарфора. Парижский издатель Жан-Батист Крепи, не ограничиваясь распространением эстампов, в 1770-х гг. выпустил новую настольную игру «Крики Парижа», на поле которой располагались по спирали знакомые фигурки разносчиков-зазывал с подписями, передающими эти «крики»; каждая из них обозначала очередной этап прохождения маршрута.
Таким образом, статистические данные были достаточно зыбкими. Разнились и результаты подсчетов. Если немецкий географ Антон Фридрих Бюшинг утверждал, что при Людовике XV и Людовике XVI население французской столицы составляло около 500 тыс. человек, то Шарль Франсуа Люберсак де Ливрон, автор трактата «Политические взгляды на управление финансами» (1787), писал уже о 900 тысячах. А вот еще несколько примеров:
600 тыс. — Жан Жозеф Экспийи, «Географический, исторический и политический словарь Галлии и Франции» (1768);
615 тыс. — Артур Юнг, «Путешествия во Францию в 1787, 1788, 1789 годах»;
680 тыс. — Жак Неккер, «Управление финансами Франции» (1787);
700 тыс. — Антуан Огюстен Брюзен де Ла Мартиньер, «Большой географический словарь» (1768);
Откуда брались эти цифры? Моэ выводил приблизительную численность населения Парижа, умножив число парижских домовладений (23 656) на среднее число их обитателей (25). Луи Мессанс в своих «Разысканиях о населении» (1766) умножал число зарегистрированных рождений на коэффициент 28, полученный в результате подушной переписи в Лилле, проведенной в 1740 г. Проделав эту операцию, он пришел к выводу, что население Парижа возросло с 509 640 человек в 1719 г. до 576 630 в 1762 г. Аббат Экспийи признавал эту методику верной, но считал, что правильнее использовать коэффициент 30: все-таки Париж — не провинция! Артур Юнг получил свою цифру, опираясь на данные о размерах ежедневного потребления столицей муки. Сами парижане смотрели на родной город сквозь увеличительное стекло: Юрто и Маньи в первом томе «Исторического словаря города Парижа» (1779) утверждали, что в столице проживали 800 тыс. человек, исходя из объемов потребления воды; а во втором томе они оперировали данными о потреблении продовольствия и называли совсем иную цифру — 1 млн человек. О миллионе говорил в 1770 г. один из комиссаров парижской полиции, Лемер. Современные исследователи, более сдержанные в оценках, полагают, что численность парижан в начале XVIII века составляла, видимо, около 500 тыс. человек, а к 1789 г. возросла до 600 тыс.
И все-таки между 500 и 600 тысячами разница велика. Откуда же взялся столь существенный прирост? Ведь резкого превышения показателей рождаемости над смертностью в тот период не наблюдалось. В середине столетия этот баланс вообще был отрицательным, и лишь в 1770-е годы наметился некоторый прогресс: с 1770 по 1789 г. в Париже на 397 180 крещений пришлось 383 167 похорон. Впрочем, эти цифры не отражали реального баланса, поскольку множество людей, родившись в столице, умирали в провинции. В первую очередь это относится к новорожденным младенцам, которых парижанки всех сословий имели обыкновение отдавать на выкармливание в деревню — смертность в данной группе была очень высокой — до 9000 ежегодно. В то же время на парижскую статистику влияли временные и постоянные мигранты, что косвенно подтверждалось диспропорцией женской и мужской смертности: согласно приходским книгам, с 1745 по 1789 г. в Париже скончались 459 522 мужчины и всего 391 976 женщин. Такой разрыв обуславливался тем, что столица была наводнена мигрантами, среди которых преобладали мужчины.
Именно мигранты обеспечивали постоянный прирост населения столицы. Их доля в общей численности парижан была очень велика. И хотя никакого учета мигрантов не велось, некоторыми данными мы все же располагаем. К примеру, 70 % лиц, чьи дела в 1755, 1765, 1775 и 1785 годах рассматривались уголовной палатой Шатле, были уроженцами других регионов Франции. Три четверти случаев хищения продуктов питания в Париже были связаны с приезжими. Понятно, что провинциалы, среди которых преобладали люди молодые, не обремененные семьей, не имевшие в столице ни надежной крыши над головой, ни надежного заработка, были беспокойным контингентом, и у парижан имелись некоторые основания жаловаться на поток «жулья», лившийся из провинции. В канун революции Никола Туссен Дезессар, автор «Всеобщего словаря полицейского управления» (1786–1790), писал: «Провинции пустеют с каждым днем, пополняя население столицы; но оттуда бежит главным образом „пена“; столица, как гигантская воронка, втягивает в себя порожденные провинцией пороки и даже преступления, ускользнувшие от справедливой суровости закона».
Еще одну группу, в которой доминировали мигранты, составляли рекруты. Причина та же: молодые одинокие мужчины без определенной профессии и без своего угла легко становились добычей вербовщиков. Поэтому среди зачисленных в Парижский полк с 1763 по 1771 г. уроженцы столицы составляли лишь 14,3 %, а среди солдат, принятых на службу во французскую гвардию с 1756 по 1789 г., и того меньше — всего 11,2 %.
Савояр с сурком. Художник А. Ватто. 1716 г.
Савояр с сурком. Гравюра Дж. Ингрэма по рисунку Ф. Буше. 1741–1763 гг.
Савояр. Гравюра Ф. Буше по оригиналу А. Ватто. 1728 г.
Разумеется, ни рекрутов, ни правонарушителей нельзя считать репрезентативными категориями. В более устойчивых социопрофессиональных группах баланс был иным. Столичное чиновничество, например, на 65 % состояло из коренных парижан. Но даже среди лиц, заключавших в столице брачные контракты в середине столетия, приезжие составляли большинство — 53 %.
Так или иначе, в Париж из провинции ежегодно прибывало множество мужчин и женщин. Одни ехали в поисках заработка, другие — в надежде получить образование. Первые в большинстве своем принадлежали к беднейшим слоям, вторые обычно были более состоятельны, хотя среди них встречались люди разного достатка и социального статуса. Например, Королевский хирургический коллеж Парижа, открытый в 1750 г., традиционно притягивал к себе уроженцев сельских юго-западных районов Франции, особенно гасконцев, которые происходили, как правило, из недворянских семей со скромными доходами. А двери Военной школы, основанной в 1751 г., напротив, были открыты правде всего для бедного провинциального «дворянства шпаги», поскольку это учебное заведение изначально предназначалось для воспроизводства социальной элиты. В Школу права ехали сыновья провинциальных судей, адвокатов, прокуроров и иных представителей «дворянства мантии». Они могли получить образование и поближе к дому, но обладание парижским дипломом открывало путь к высшим эшелонам судебной магистратуры. В среде духовенства наиболее престижной считалась степень доктора богословия, присвоенная Сорбонной, что обеспечивало факультет теологии постоянным притоком студентов со всех концов Франции. А юные провинциалы, наделенные художественным талантом, стремились попасть в ученики к парижским художникам и скульпторам.
Солдат. Гравюры Ф. Буше по оригиналу А. Ватто. 1726 г.
Прибытие в Париж молоденькой провинциалки. Иллюстрация Л. Бине к роману Ретифа де ла Бретонна «Совращенная поселянка». 1783 г.
В Париж приезжали учиться дети плантаторов с Антильских островов, судей из Прованса, владельцев виноградников Лангедока. После завершения учебы некоторые из них возвращались в родные края, но многим удавалось приобрести должность, открывавшую доступ к столичной карьере (35 % государственных советников и судебных ходатаев, трудившихся в Париже, родились в провинции). Они оставались на берегах Сены, заключали браки, обзаводились особняками, а со временем перетягивали за собой из родных мест еще с десяток людей, которые либо находились у них в услужении (управляющие, слуги, повара), либо могли рассчитывать на их рекомендательные письма для поиска работы в столице.
Помимо бывших студентов в Париже оседали и другие провинциалы, желавшие на старости лет попользоваться удобствами столичной жизни. В их числе были и коммерсанты, отошедшие от дел, и состоятельные чиновники, и отставные военные. Дом Инвалидов, основанный Людовиком XIV, служил пристанищем для нескольких тысяч армейских ветеранов, которые целыми днями потягивали вино и резались в карты в трактирах на улице Вожирар. Еще несколько тысяч несли не слишком обременительную службу в гарнизонах Бастилии, дворца Тюильри, Арсенала и других местах. Среди обитателей меблированных комнат было много отставников, по большей части — холостяков. Старшие офицеры дожидались в столице присвоения генеральского звания, а уходя со службы, обзаводились здесь собственным домом.
Дом Инвалидов в 1738 г. Художник Ш. Л. Гревенброк. 1738 г.
Значительная часть мигрантов задерживалась в Париже лишь на короткое время. Парадоксальным образом об этих людях известно гораздо больше, чем о тех, кто оседал надолго, поскольку именно временными «гостями столицы» в первую очередь интересовались агенты полиции, магистраты уголовных судов и вербовщики. Число этих мигрантов колебалось в зависимости от конъюнктуры (войны или мира, всплесков деловой активности) и особенно — от времени года. При этом сезонные закономерности влияли не только на перемещения простолюдинов, устремлявшихся в Париж на заработки. Иностранные путешественники наезжали в столицу Франции, как правило, в летние месяцы, когда парижские дворяне и состоятельные буржуа покидали свои особняки и перебирались в загородные резиденции или замки. Вплоть до окончания Семилетней войны (1763), как только войска выступали в очередной поход, военные уступали судейским свои кресла в парижских светских салонах. Вслед за армией из города уходили мушкетеры и гвардейцы. Обычно это происходило в апреле, после церемонии благословения знамен в соборе Парижской Богоматери и военного смотра на Саблонском поле.
Перемещения тех, кто наезжал в Париж на сезонные заработки, подчинялись календарю сельскохозяйственных работ, поэтому в зимние месяцы число мигрантов возрастало, а летом уменьшалось. Те, кто не имел специальных навыков, пробавлялись случайными подработками, а если везло, поступали в рассыльные или нанимались в услужение. Но существовали и профессиональные группы мигрантов. Приезжие из Оверни, Савойи, Нижней Нормандии, Берри, Бурбонне и Лимузена занимали на рынке труда вполне определенные ниши. Жак Неккер, полагавший, что при Людовике XVI число иногородних в столице достигало 40 тыс. человек, указывал, что каменщиков для Парижа поставлял в основном Лимузен, трубочистов, полотеров и пильщиков — Савойя, жестянщиков, лудильщиков, точильщиков, склейщиков фаянса и водоносов — Овернь, камнетесов и мостильщиков — Нормандия. О специализации сезонных рабочих писал также адвокат Жез: по его сведениям, савояры предпочитали наниматься чистильщиками обуви, полотерами, пильщиками или трубочистами. Нормандцы из Шан-дю-Буль торговали в Париже кроличьими шкурками, а их соседи из Байё, Вира и Мортена тесали камень и занимались кровельными работами. При этом поденная оплата на парижских стройках увеличивалась весной и уменьшалась осенью. Это объяснялось, с одной стороны, изменением длительности светлого времени суток (а значит и продолжительности трудового дня), а с другой — избытком рабочих рук в зимние месяцы.
Сезонные рабочие, не имевшие в Париже родственников, селились на постоялых дворах или в меблированных комнатах. Они старались держаться поближе к своим землякам, но чаще — к собратьям по ремеслу, образуя небольшие профессиональные «колонии». К примеру, в 1760-е годы провинциалы, нанимавшиеся подмастерьями к парижским булочникам, останавливались, как правило, у Дюбуа или Мориса на улице Вердере близ церкви Сент-Эсташ, у Этара на улице Тиботоде в квартале Сент-Оппортюн, у госпожи Тесье на улице Пти-Карро в квартале Сен-Дени, или же у некой «мамаши» на Орлеанской улице в предместье Сен-Марсель (ныне улица Добантон). Приезжим следовало торопиться с трудоустройством, чтобы представить в полицию документ с указанием места работы. Такой документ возобновлялся каждые две недели. Человек, не имеющий очередного подтверждения занятости, попадал в категорию «подозрительных».
Продавец металлической посуды. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1742 г.
Продавец кроличьих шкурок. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1742 г.
Пильщик. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1742 г.
Камнетес. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1742 г.
Колебания миграции были также связаны с рекрутскими наборами. Юноши из сел и небольших городов часто бежали из дома, не дожидаясь объявления результатов очередной жеребьевки: для тех, кто не желал становиться под ружье, но при этом не мог покинуть страну, многолюдный Париж служил идеальным укрытием. В то же время вербовщики, активно действовавшие в самой столице, не могли пожаловаться на нехватку рекрутов: в 1767 г. герцог Шуазёль утверждал, что Париж ежегодно поставлял королевской армии 10 тыс. солдат.
Без мигрантов, значительная часть которых оседала в Париже, число его жителей, вероятно, не увеличивалось бы, а сокращалось. Одна из причин — поздние браки и вообще малое количество браков в городе, переполненном священнослужителями, слугами и военными. Но все же главной причиной недостаточного воспроизводства «коренного» населения Парижа была высокая смертность. Какие факторы определяли ее уровень? Прежде всего — передача детей кормилицам. По сведениям генерального лейтенанта (шефа) парижской полиции Ленуара, который анализировал сложившуюся ситуацию в 1780 г., из 21 тыс. ежегодно рождавшихся младенцев не более одной тысячи вскармливались матерями. Еще одну тысячу малышей пестовали кормилицы, приглашенные в дом новорожденного. Несколько сотен детей оказывались у кормилиц, проживавших в Париже. Две или три тысячи младенцев передавались родителями в семьи, жившие в ближних пригородах. Все остальные попадали в руки «профессиональных» кормилиц, которыми изобиловала провинция. Сохранение малышей в родной семье или их вскармливание в непосредственной близости от родного дома было привилегией людей обеспеченных, ведь услуги кормилиц, проживавших в городе или предместьях, стоили дорого. Простолюдины вынуждены были обращаться — напрямую или через посредников — к дешевым деревенским кормилицам.
С 1769 г. посреднические функции между кормилицами и горожанами осуществляло специальное бюро, находившееся под контролем парижской полиции. Вначале оно располагалось на улице Сен-Мартен напротив церкви Сен-Жюльен-де-Менетрие, а в 1781 г. перебралось в помещение на углу улиц Сент-Огюстен и Грамон. Парижская полиция располагала сведениями о промышлявших кормлением 12 тыс. крестьянок из 3 тыс. деревень. Они представляли в бюро сертификаты, подписанные приходскими кюре: только заручившись этими документами, они получали право подрабатывать кормлением городских младенцев. Доход был небольшой — в среднем 8 ливров в месяц. Но даже эта ничтожная сумма была не всем по карману: несколько тысяч отцов ежегодно попадали за решетку за неоплату услуг кормилицы.
Визит к кормилице. Художник Э. Обри. Около 1770 г.
Современники не сразу осознали пагубность этой практики. Руссо в знаменитом педагогическом романе «Эмиль» писал о том, что деревенский воздух детям полезнее, чем городской. Однако низкий уровень гигиены в сельской местности и недостаток ухода за детьми имел катастрофические последствия. По сведениям врача Жака Тенона, в конце 1780-х годов из каждой тысячи младенцев, отправленных на выкармливание в Бургундию, Шампань, Пикардию и Нормандию, умирало в среднем 257 — более четверти! В то же время у матерей, самостоятельно выкармливавших детей, из тысячи детей погибало лишь 177. С 1770 по 1776 г. парижское посредническое бюро передало кормилицам 66 259 младенцев (примерно половину законнорожденных детей, появившихся на свет в столице). Только 68,3 % из них выжили и вернулись к родителям через полтора года.
У брошенных детей шансы на выживание были еще меньше. По сведениям того же Тенона, в 1773–1777 гг. из них умирали 79,8 %. Статистика приема детей в Сиротский дом свидетельствовала о неуклонном росте числа подкидышей почти до конца столетия. В 1724 г. их было порядка 2 тыс., в 1739 г. — 3 тыс., в 1752 г. — 4 тыс., в 1758 г. — 5 тыс., в 1768 г. — 6 тыс. Самая высокая цифра — 6695 — пришлась на 1777 г., после чего тенденция пошла на убыль.
Около трети подкидышей поступали в Сиротский дом из провинции, остальных находили в столице. Младенцев могли оставить на церковной паперти, у монастырских ворот, на пороге чужого дома, хотя чаще всего Сиротский дом принимал новорожденных, которые появлялись на свет в главной городской больнице Отель-Дьё (то есть в больнице для бедных, поскольку богатые лечились и рожали детей у себя дома) или которых сдавали туда повитухи, кормилицы и сами матери. В периоды особой дороговизны хлеба случаи отказа от детей учащались.
Законнорожденные дети составляли примерно четверть от общего числа подкидышей. Как правило, их приносили в Сиротский дом уже подросшими, спустя несколько месяцев после рождения — родители поначалу надеялись оставить их в семье и лишь затем осознавали, что не смогут их вырастить. Новорожденные же подкидыши почти всегда были детьми внебрачными, причем их родители могли принадлежать как к привилегированным, так и к низшим слоям общества. Брошенным ребенком, как известно, был знаменитый математик и философ Жан Лерон Д’Аламбер, внебрачный сын мадам де Тансен (впоследствии ставшей хозяйкой блестящего литературного салона): жена парижского стекольщика подобрала младенца на ступенях часовни Святого Иоанна (Сен-Жан Лерон) под стенами собора Парижской Богоматери. От пятерых детей отказался в свое время Жан Жак Руссо. В «Исповеди» он признавался, что такое решение казалось ему разумным, хотя и не избавляло от угрызений совести. Таков был «обычай страны», и его широкое распространение трудно объяснить одними только экономическими факторами.
На самом деле, если аборт и детоубийство считались преступлениями, то отказ от младенца и его помещение в Сиротский дом не воспринимались обществом как нечто экстраординарное. Развитие государственной помощи сиротам притупляло в нерадивых родителях чувство ответственности, но эта помощь все-таки давала мизерный шанс на выживание тем детям, которые в противном случае неизбежно расстались бы с жизнью сразу после рождения. Мерсье утверждал, что расширение деятельности Сиротского дома (в 1746 г. это учреждение получило новые помещения на улице Нёв-Нотр-Дам) «предотвратило тысячи тайных смертей; детоубийство стало столь же редким явлением, сколь прежде было частым».
Широкая сексуальная свобода, царившая в обществе, не слишком способствовала осознанию родительского долга. «Ухажер сбегает, как только у его подружки начинает расти живот», — писал в дневнике парижский стекольщик Жак Луи Менетра. Беспорядочные связи способствовали и распространению венерических болезней во всех слоях общества, хотя только простолюдины не считали зазорным признаваться в этих заболеваниях. Тот же Менетра бодро упоминал о десятке больных гонореей среди своих знакомых, а одна из его бывших подружек, заболевшая сифилисом в особенно острой форме попала в больницу Бисетр, где и умерла. Каждый четвертый солдат полка французской гвардии как минимум раз побывал в больнице Гро-Кайу, врачи которой пытались бороться с этой «напастью» при помощи «ртутного сиропа Белле», «драже Кейзера» и «пилюль Преваля». В предместье Вожирар в 1780 г. была открыта специальная больница для детей, беременных женщин и кормилиц с венерическими заболеваниями.
Распространение сифилиса и гонореи отрицательно влияло на демографическую ситуацию в Париже, и эта ситуация тревожила как власти, так и общество в целом. В 1780-е годы появились инструкции, требовавшие помещать в карантин солдат, приезжавших в столицу после ухода в запас по состоянию здоровья. Об опасности распространения венерических болезней трубили многочисленные памфлеты. Один из памфлетистов даже предлагал подвергать медицинскому обследованию всех путешественников обоих полов, пересекавших городскую черту.
Эпидемии во второй половине столетия обходили Париж стороной. Так, гнилостная лихорадка, опустошившая северо-запад королевства в 1779–1782 годах, почти не затронула столицу. Мерсье писал в основном о пагубных последствиях простудных заболеваний, распространявшихся в Париже всякий раз после очередного похолодания. Реестры похоронных обрядов свидетельствуют, что максимальное количество смертей приходилось на период с января по май, причем большинство умерших были все-таки людьми преклонного возраста.
Много человеческих жизней продолжала уносить оспа. Ее жертвами становились в первую очередь дети, и каждый десятый из заболевших неизбежно умирал. Первая прививка от оспы во Франции была сделана четырехлетнему ребенку 1 апреля 1754 г. в Париже по инициативе Жака Тюрго, в ту пору — скромного докладчика судебной палаты. 14 мая того же года молодой шевалье де Шатлю, в будущем — участник Войны за независимость США, друг Вашингтона, Вольтера и энциклопедистов, добровольно прошел оспопрививание. Герцог Орлеанский, познакомившись с докладом Шарля Мари де Ла Кондамина о пользе этой процедуры, пригласил из Женевы знаменитого врача Теодора Троншена, и 12 марта 1756 г. тот сделал прививку двум его сыновьям и дочери. А вот Людовик XV не пожелал прививаться и в мае 1774 г. умер именно от оспы. Несмотря на личный пример отдельных представителей элиты, усилия врачей и поддержку прессы, оспопрививание во второй половине века еще не стало нормой: оно обходилось недешево, а кроме того, люди опасались неудачного исхода — создания нового очага опаснейшего заболевания.
Здоровью парижан угрожали также миазмы старых городских кварталов, поскольку узкие кривые улицы препятствовали нормальной циркуляции воздуха. Врач Менюре де Шамбо, один из авторов «Энциклопедии», с тревогой писал в своих «Опытах медико-топографической истории Парижа» (1786), что над грязным и плохо проветриваемым центром города постоянно висит туман испарений от нечистот, и эти миазмы усиливают предрасположенность к цинге, которой часто страдают парижане. Распространялась новая болезнь — туберкулез. Она имела социальные корни, но затрагивала и представителей имущих классов.
В 1780-х годах стали появляться сочинения, критиковавшие ужасное положение парижских больниц, где царили крайняя теснота и антисанитария, а процент смертности был очень высок. Множество женщин умирали там при родах, а выжившие младенцы почти поголовно отправлялись в Сиротский дом, ведь парижанки редко производили на свет детей в стенах больниц: туда попадали главным образом «обманутые девушки» из провинции, нищенки и бездомные. Мерсье с возмущением описывал больницу Отель-Дьё: «Дом Божий! И смеют его так называть! Страдания, которые испытывает человек, попавший туда, усиливаются презрением к нему. Там имеются врач и хирург — это правда; лекарства ничего не стоят, — знаю! — но больного кладут рядом с умирающим и с трупом; зрелище смерти тревожит его душу, и без того охваченную отчаянием и ужасом».
Недовольство общества и озабоченность властей вызывали не только низкий уровень гигиены в больницах, но и переполненность тюрем. Зимой 1774 г. шеф парижской полиции Сартин даже был вынужден выпустить из битком набитых казематов тюрьмы Бисетр некоторое количество заключенных. Не лучшим образом дела обстояли и в камерах Шатле и Фор-Левека. Свое решение разрушить в 1780 г. Фор-Левек и заменить ее новой тюрьмой Форс королевское правительство мотивировало, в частности, тем, что «наказание не должно превращаться в пытку».