Говорят, что для усовершенствования того или другого таланта нужно подышать воздухом Парижа.
Уроженец Марселя Клод Шарль Пейсоннель, автор популярных «Номеров», издававшихся в 1782–1784 годах, называл столицу Франции «слепком вселенной — огромным и бесформенным городом, полным чудес, добродетелей, пороков и нелепостей». «Номера», хотя и печатались в Амстердаме, были, в сущности, сугубо парижским изданием: центральное место в них занимали пестрые очерки столичной жизни, да и писались они языком, который был более привычным для парижан, чем для жителей провинции — бойким, дерзким, густо пересыпанным остротами и парадоксами. На страницах этих сборников Пейсоннель иронически живописал нравы парижан, присматривался к их повседневным привычкам и политическим пристрастиям, посмеивался над их взглядами на воспитание детей и на ведение домашнего хозяйства, удивлялся их готовности слепо следовать капризам моды и верить невероятным слухам. Из нарочито небрежных мазков, в которых бытовые зарисовки и политические максимы чередовались с рассуждениями нравственного или эстетического толка, складывалась общая картина бурлящей событиями столичной жизни. Публицист следил за непрерывной сменой декораций на этой сцене, но даже не пытался серьезно разобраться в корнях происходящего, торопясь запечатлеть свои впечатления. «Я пишу от безделья, я берусь за перо для забавы и бросаю его от скуки», — признавался Пейсоннель.
Расклейщик афиш. Художник Э. Бушэрдон. Рисунок из серии «Крики Парижа». 1742 г.
Пятое издание «Путеводителя по Парижу для любителей и иностранных путешественников» Л. В. Тьери. 1787 г.
Поверхностность и легкомыслие парижан подмечали многие литераторы того времени. Маркиз Караччоли, итальянец, родившийся в столице Франции и посвятивший ей брошюру с красноречивым заголовком «Париж — образец для других наций» (1777), признавал, что хотя парижанам и присущи острое любопытство и наблюдательность, их внимание не задерживается долго на одном предмете. Так, к книгам столичная публика относится, как к цветам: она любит новинки и охотно вдыхает их свежий аромат, но как только вкус новизны проходит, о книге забывают, как о засохшем букете. Маркиз де Люше, автор книги «Париж в миниатюре» (1784) считал, что особый шарм обитателям столицы придает легкость их характера, которую он объяснял непостоянством парижского климата. А Денис Иванович Фонвизин, проживший в Париже всего несколько месяцев 1778 года, успел заметить, что здесь «одна новость заглушает другую, и новая песенка столько же занимает публику, сколько и новая война. Здесь ко всему совершенно равнодушны, кроме вестей. Напротив того, всякие вести рассеваются по городу с восторгом и составляют душевную пищу жителей парижских».
Во второй половине XVIII века сочинители, писавшие о Париже, редко всерьез интересовались его прошлым. Шевалье де Жокур, автор статьи «Париж» (1765) в «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера, включил в нее беглый очерк истории французской столицы, но был уверен, что читателей больше интересуют нравы и характеры современных парижан, чем «так называемые древности» города, его топография или былая слава. Серьезных трудов по истории Парижа за эти полстолетия появилось совсем немного, а из того, что было опубликовано, упоминания заслуживают лишь «История города Парижа и его диоцеза» (1754–1758) аббата Лебёфа, посвященная прошлому церковных учреждений столицы, а также «Критические, исторические и топографические исследования Парижа» (1772–1775) замечательного картографа Жана-Батиста Рену де Шевинье.
Зато разного рода альманахи и путеводители печатались в изобилии: наплыв приезжих из провинции и из-за границы создавал устойчивый спрос на книжную продукцию такого рода. Наиболее подробными были путеводители по Парижу, издававшиеся Люком Венсаном Тьери в 1783–1796 гг. Полезные и практические сведения содержались в альманахе адвоката Жеза, перепечатывавшемся под разными названиями в 1754–1765 гг., и в «Историческом словаре города Парижа и его пригородов» Юрто и Маньи, появившемся в 1779 г. Продолжали переиздаваться дополненные версии старого «Описания города Парижа» Жермена Бриса (его первое издание увидело свет еще в 1684 г.).
Читатели новостей. Гравюра. 1786 г. Иллюстрация к фантастическому роману Л. С. Мерсье «Год 2440»
Французский шарлатан. Рисунок Ж. Дюплесси-Берю. 1776 г. Гравюра И. С. Эльмана. 1777 г.
Чем же Париж притягивал людей? Если в эпоху Регентства образованные иностранцы ехали туда главным образом для того, чтобы заглянуть под своды Королевской библиотеки, подержать в руках уникальные рукописи и полистать редкие книги, то в середине XVIII столетия люди устремились в столицу Франции, чтобы научиться искусству жить или усовершенствоваться в нем. Не случайно английский аристократ лорд Честерфилд готовил своего отпрыска к встрече с этим городом с искренним волнением: «Близок день, когда ты поедешь в Париж; поездка эта в том или другом отношении будет иметь огромные последствия для тебя». А в 1753 г., когда эта встреча уже состоялась, Честерфилд напоминал сыну, как важен будет для него этот опыт в дальнейшей жизни: «Между человеком, чьи знания складываются из опыта и наблюдений над характерами, обычаями и привычками людей, и человеком, почерпнувшим всю свою ученость из книг и возведшим все прочитанное в систему, столь же большая разница, как между хорошо объезженной лошадью и ослом».
Луи Себастьян Мерсье. Гравюра XVIII в.
Луи Себастьян Мерсье, автор замечательных, похожих на разноцветную мозаику «Картин Парижа» (1781–1788), к которым мы не раз будем обращаться на страницах этой книги, уподоблял столицу Франции новому Вавилону: «В Париже человеку, умеющему размышлять, нет надобности выходить за городские стены, чтобы познакомиться с людьми из других стран: он может узнать весь человеческий род, изучая людей, копошащихся, подобно муравьям, в этой колоссальной столице. Здесь вы найдете азиатов, лежащих целыми днями на грудах каменных плит; лапландцев, прозябающих в тесных лачугах; японцев, распарывающих друг другу животы при малейшей ссоре; эскимосов, не имеющих никакого понятия о своем веке; белых негров и квакеров, носящих шпагу. Вы найдете здесь нравы, обычаи и характеры народов отдаленнейших стран: химика, поклоняющегося огню, любознательного идолопоклонника, скупающего статуи, бродягу-араба, ежедневно шатающегося взад и вперед по городскому валу в то время, как праздный индеец и готтентот проводят дни в лавках, на улицах и в кофейнях. Здесь вот живет добрый персиянин, снабжающий бедных лекарствами, а на одной с ним площадке — ростовщик-людоед. Наконец, вы встретите здесь браминов и факиров, ежедневно занимающихся мучительно трудными упражнениями, и гренландцев, у которых нет ни алтарей, ни храмов. А все рассказы об античном сладострастном Вавилоне претворяются здесь каждый вечер в жизнь в храме, посвященном Гармонии».
Вид на Сену, остров Сите и Новый мост. Художник Н. Рагне. 1763 г.
Вавилон? А может быть, Афины? Мерсье допускал и такое: «Париж напоминает собой древние Афины: прежде желали заслужить похвалы афинян, в наши дни добиваются одобрения столицы Франции». Наверное, парижан переполняла гордость, когда их сравнивали с жителями античного полиса. Однако в этом сравнении крылся и подвох: афинян не раз упрекали в том, что они предпочитали сердцу разум, а добродетели — корыстный расчет. Поэтому Жокур напоминал читателям «Энциклопедии», что знаменитый оратор Исократ уподоблял Афины куртизанке: проводить с ней время и восхищаться ее красотой готовы многие, но вступать с ней в брак не пожелает никто.
Литераторы часто обвиняли Париж (как, впрочем, и иные европейские столицы) в неумеренной роскоши, в поощрении праздности, в развращении нравов. Во второй половине XVIII столетия эти обвинения звучали особенно громко, как, например, в романе Никола Эдма Ретифа де ла Бретонна «Совращенный поселянин» (1775). Авторы охотно расписывали трагедии неискушенных и чистых душой провинциалов, ставших жертвами безнравственности, царившей в столице. Но в большинстве случаев эти сюжетные коллизии не были оригинальными и строились на подражании сценам из романов английских писателей — Ричардсона, Филдинга или Смоллетта.
На самом деле приезжие чаще рисковали расстаться со своими деньгами, чем с нравственными принципами. Жан Жак Рутлидж («Англичане в Париже», 1776), Шарль Пейсоннель («Номера», § 26) и Амеде Доппе («Парижские номера», 1788) описывали множество уловок, с помощью которых столичные мошенники облегчали карманы доверчивых провинциалов и иностранцев. Такое могло случиться даже в респектабельной Опере, где в 1784 г. бессовестный кассир ухитрился взять с английской супружеской пары двойную цену за билеты на «Дидону» Пиччини. Молодой лотарингский магистрат Франсуа Коньель, посетивший Париж в 1787 г., с грустью отмечал, что местные трактирщики с первого взгляда распознают приезжих и обслуживают их хуже, чем парижан.
Чернокожий слуга, достающий бутылки из таза со льдом. Гравюра Ф. Буше по оригиналу А. Ватто. 1726 г.
А ведь еще совсем недавно у парижан была иная репутация. Считалось, что они приветливы и легко сходятся с людьми, а если и тратят больше, чем зарабатывают, то уж во всяком случае щедры и запросто ссужают деньгами случайных знакомых, даже иностранцев, не требуя гарантий. Впрочем, Мерсье не слишком упрекал жителей столицы за то, что они растеряли эти симпатичные свойства: «Иностранец, приезжающий в Париж, часто бывает введен в заблуждение: он воображает, что несколько рекомендательных писем откроют ему настежь двери наиболее знатных домов. Это большая ошибка — парижане избегают сближаться с людьми, боясь, что такие отношения потом будут им в тягость. Проникнуть в старинные дворянские дома очень трудно; нелегко также попасть и в дома разбогатевшей буржуазии. Толпа ловких и смелых авантюристов, представительных по внешности, столько уже раз обманывала доверчивых людей, что теперь ко всем иностранцам стали относиться с большой осторожностью. К тому же прием друзей и знакомых отнимает столько времени, что поддерживать еще знакомство с человеком, которого будешь видеть всего лишь в течение нескольких месяцев, уже нет возможности».
Иллюстрация к роману Ретифа де ла Бретонна «Совращенный поселянин»
Иллюстрация к роману Ретифа де ла Бретонна «Совращенная поселянка»
Столица Франции представляла собой огромное людское море. В отличие от деревень и небольших городков, где жители знали друг о друге все и не могли укрыться от назойливого внимания соседей и знакомых, Париж дарил своим обитателям редкую возможность раствориться в толпе. По словам Ретифа де ла Бретонна, столица была единственным местом в королевстве, где люди могли почувствовать себя песчинками на морском берегу. Эта анонимность усугублялась тем, что судить о парижанах по их внешнему виду было непросто. Если верить Мерсье, толстяк в поношенном камзоле, потягивающий пиво в кабачке, запросто мог оказаться финансистом, ссужающим королю миллионы на содержание армии, флота и двора, нарядная красавица с букетом цветов у корсажа — сборщицей церковных подаяний, щеголь с кружевными манжетами — обычным писарем, а хвастун, выставляющий напоказ золотые часы, — слугой. Подражая знати, простолюдины обзаводились шпагами и тростями, хотя не имели на это права. Молодые магистраты старались походить на военных и страшно боялись разоблачения. Клирики украшали грудь мальтийскими крестами. Священнослужители пудрили парики и носили кружева, рядясь под галантных кавалеров. Мерсье язвительно писал:
Чтобы иметь представление о чередованье мод <…>, достаточно сравнить портреты епископов различных эпох. Самые ранние по времени носят на всей своей внешности печать евангельской простоты и важности исполняемых ими обязанностей; во втором поколении суровые лица, длинные бороды и грубые одежды уже исчезают; в третьем — у епископов появляются веселые лица, красиво развевающиеся волосы, изысканные одежды. Взгляните теперь на портрет одного из наших прелатов, выставленный в Салоне, — у него розовые щеки, пунцовые губы, ласкающий взор. Молодой прелат теперь почти то же, что светский щеголь.
Парижане стремились не отстать от непрерывно менявшейся моды. Столичные мастера — портные, ювелиры, шляпники, краснодеревщики, зеркальщики и вообще все ремесленники, чьи изделия предназначались для украшения жизни, — трудились не покладая рук, обновляя модели, внося в них все новые черты и краски. Знатоки моды могли точно определить, сколько времени назад знаменитая модистка Роза Бертен пошила то или иное платье и в каком именно году известный мебельщик Луи Делануа изготовил то или иное кресло. В провинции моды менялись медленнее, наряды носились дольше, а массивные сервизы и шкафы, прослужив десяток лет, продолжали считаться новыми. В столице же все происходило стремительно, и хотя каждая новая мода поначалу непременно подвергалась осуждению, ее яростные критики вскоре становились ее верными последователями. По словам Мерсье, новые модели шляп появлялись там еженедельно, а расходы парижан на одежду намного превосходили расходы на стол и экипажи. Караччоли, в свою очередь, утверждал, что именно неутомимая погоня за модой развила у жителей столицы любовь к пешим прогулкам по паркам и лужайкам: они позволяли модникам и модницам демонстрировать свои обновки и выискивать новые фантазии в нарядах окружающих.
Парижане были в курсе последних новинок благодаря модным журналам — изданиям, богато иллюстрированным цветными гравюрами: «Галерее мод и французских костюмов» Гийома Франсуа Моле (1779–1781), «Кабинету мод» Жана Антуана Лебрена (1785–1786) и «Журналу новых мод» Франсуа Бюиссона и Эдма де Совиньи (1785–1789). Разумеется, их страницы заполнялись по большей части картинками с женскими нарядами, но не были забыты также мужское и детское платье, мебель, ювелирные изделия. На гравюрах часто изображались не просто новые модели, но забавные сценки, сопровождавшиеся комментариями такого рода: «Дама в платье à la polonaise из красной тафты поправляет подвязку на своей стройной ножке». «Молодая кухарка, недавно приехавшая из провинции, принаряжается по-столичному». «Начинающий актер на прогулке разучивает новую роль». «Нарядившись для выхода, дама вспоминает, что забыла вымыть ноги, и приказывает служанке поскорее принести тазик с водой».
Старик, сидящий на стуле. Гравюра Ф. Буше по оригиналу А. Ватто. 1726 г.
Мода распространялась не только на одежду, украшения и предметы обстановки, но и на манеру держаться, на жесты и слова. К примеру, Мерсье сообщал своим читателям, что к началу 1780-х годов мода на «любителей галантных приключений», вечно замешанных в любовные истории, в Париже совершенно прошла, зато появился новый тип мужчин — l’Élégant:
Такой человек не душится амброй, его фигура не принимает в продолжение одной секунды несколько различных поз; его ум не испаряется в комплиментах, расточаемых до изнеможения; его фатовство носит спокойный, рассчитанный, изученный характер. Он предпочитает заменять ответ улыбкой. Он беспрестанно смотрится в зеркало, и его взоры постоянно обращены на самого себя, точно для того, чтобы обратить всеобщее внимание на пропорциональность его фигуры и на безукоризненно сшитое платье.
Что же касается женщин, то, по словам Мерсье, они вдруг перестали жеманиться, злоупотреблять восклицаниями вроде «восхитительно!» или «непостижимо!» и начали говорить с подчеркнутой простотой. «Женщины, даже из буржуазных семейств, больше не говорят про себя, что они страшны как смертный грех и что ничего не может быть ужаснее их туалета. Все это уже не в моде, и мы милостиво предупреждаем об этом провинциальных дам, которые еще продолжают придерживаться старины».
Аббат, принарядившийся для визитов. Эстамп. 1780-е гг.
Кокетливый аббат. Эстамп. XVIII в.
Парижская мода, за которой следили во всех уголках Европы, время от времени и сама испытывала внешние влияния. Так, с начала 1770-х годов и на протяжении десятка лет парижане усердно подражали всему лондонскому. В связи с этим в Париже появились свой Ранелаг (большой бальный павильон), два воксхолла (зимний и летний) для балов, празднеств и спектаклей, Венсеннский ипподром, устроенный по образцу Ньюмаркета, кабриолеты à l’anglaise и, наконец, пунш, о продаже которого сообщали вывески парижских кафе. Женщины надели легкие шляпки и мягкие платья без каркасов, а их кавалеры обрядились в рединготы с отложными воротниками и водрузили на головы котелки и цилиндры (их носили на непудреных волосах, выпуская вихор на лоб). В салонах мужчины напустили на себя мрачный вид и принялись обсуждать политику. Некоторые англоманы даже поддались сплину: несколько бравых вояк покончили с собой, разочаровавшись в жизни, а мадемуазель Жермансе, выступавшая в труппе Воксхолла, славилась на весь Париж изумительной бледностью: она приобрела ее, попытавшись в порыве ревности отравить себя опиумом.
Прическа «принцесса». Иллюстрация из модного журнала 1781 г.
Модная прическа. Карикатура. 1767 г.
Секретарь прокурора у цирюльника. Гравюра по рисунку К. Верне.
Иллюстрации из журнала «Кабинет мод» от 1 августа 1786 г. и от 1 ноября 1786 г.
Иногда импульсом к изменению моды становились политические события. Так, в октябре 1781 г. в сражении при Йорктауне американские и французские войска под командованием Вашингтона и Рошамбо вынудили к капитуляции британскую армию Корнуоллиса. Эта победа означала окончание военных действий в Войне за независимость США. Сразу после этого в парижских туалетах произошла удивительная перемена, которую удачно описывает Том Рейсс в своей биографии генерала Дюма:
Внезапно парижская мода… подхватила стиль à l’Amérique: портные шили «повстанческие кителя» и «платья с молниеотводами» (в честь Бена Франклина, с двумя проводками, свисающими до земли). Парикмахеры создавали прически à la Boston и à la Philadelphie. Модистка королевы сделала шляпку à la John Paul Jones — в виде яркого плюмажа, которым Ее Величество очень хотела бы увенчать головной убор американского героя-моряка. Другая шляпка очень точно изображала парусный корабль в полном вооружении, включая такелаж, мачты и пушки, в честь недавнего морского сражения с британцами. Мелкий, но красноречивый симптом растущего когнитивного диссонанса: к концу того же года парижская полиция запретит название новейшей женской прически — aux insurgents, но не саму прическу, что только сделает стиль еще более популярным.
Готовность слепо следовать моде, безусловно, свидетельствовала о некотором легкомыслии парижан. Но выбор одежды и прически иногда становился делом принципа и даже отражением политических пристрастий. Так, в августе 1787 г., в разгар очередного обострения противоречий между Парижским парламентом и королевской властью, судейские чиновники Шатле возмутились тем, что один из прокуроров осмелился появиться перед ними в черной мантии и длинном парике. В этом одеянии не было ничего необычного, напротив, оно было вполне традиционным. Но тем самым прокурор словно подчеркивал свою лояльность «министерству». Разозлившиеся магистраты призвали парикмахера и заставили его соорудить ретрограду новую прическу с бантом на затылке. Вообще при каждом взрыве политических страстей «патриотически» настроенная молодежь выступала против «старых париков» и придумывала какие-то новые элементы одежды, чтобы выделяться ими на общем фоне.
Энтузиазм, с которым обитатели столицы следовали причудам моды, являлся одним из проявлений известной черты характера парижан — их способности мгновенно увлекаться всем новым. Между тем главный источник новостей — ежедневная газета «Журналь де Пари» — появилась лишь в 1777 г., то есть на три четверти века позже лондонской «Дейли карент», выходившей с 1702 г. Разумеется, периодика была доступна парижанам и раньше, ведь во Франции с XVII в. выходили три «больших» газеты — «Газетт де Франс», «Журналь де Саван» и «Меркюр». Но эти подцензурные издания, обладавшие «королевской привилегией» (государственным патентом), обладали также некоторыми особенностями, которые тормозили их распространение. «Журналь де Саван» и «Меркюр» были слишком специализированными и адресовались главным образом высокообразованным читателям — ученым и литераторам. Что же касается «Газетт де Франс», то она отличалась чрезмерным официозом: всячески поддерживала престиж монархии, комментировала события придворной жизни, печатала официальные сообщения, но хранила гробовое молчание в отношении тех проблем, которые реально волновали французское общество. Это становилось особенно заметно в периоды религиозных или политических кризисов. А поскольку жители столицы всегда славились скептическим отношением к мнению властей, они в своем большинстве были твердо убеждены, что официальные газеты не говорят ни слова правды.
Отсутствие свободной прессы внутри страны отчасти компенсировалось наличием большого числа франкоязычных газет, выходивших за пределами королевства — в Амстердаме, Роттердаме, Брюсселе, Льеже, Франкфурте и других городах. Успехом у парижан пользовались и «Газетт де Колонь», и «Газетт д’Утрешт», и «Газетт де Лейд», и «Газетт де Дё-Пон». Неподвластные французской цензуре, они были гораздо свободнее, чем «Газетт де Франс». Правда, излишняя журналистская смелость могла повлечь за собой конфискацию отдельного номера или запрет на дальнейший ввоз газеты, но тут уже все зависело от гибкости редактора. Распространялись эти издания вполне официально через французское почтовое ведомство, которое неплохо на них зарабатывало.
Во второй половине столетия в столице циркулировали не только печатные, но и рукописные новостные хроники, причем они пользовались успехом как в парижских салонах, так и при дворах многих европейских государей. Самый известный, хотя и не самый распространенный из этих журналов был связан с именем Фридриха Мельхиора Гримма (1723–1807). Уроженец Регенсбурга, прибывший в Париж в 1749 г. без имени и без особых связей, Гримм быстро прославился как редактор «Литературной корреспонденции» — рукописного журнала, освещавшего новости культурной жизни Франции и прежде всего самого Парижа. Отличавшаяся высоким качеством содержания и самостоятельностью суждений «Литературная корреспонденция» с 1753 г. рассылалась по подписке узкому кругу коронованных и титулованных особ Европы. Авторы, сотрудничавшие с Гриммом, — Дидро, мадам д’Эпине, аббат Рейналь и другие — сдавали ему свои материалы, он их редактировал, компоновал и отдавал переписчикам, которые изготавливали нужное количество копий, после чего выпуски два раза в месяц рассылались подписчикам. С 1764 г. их получала и Екатерина II. К 1772 г. Гримм зарабатывал на «Литературной корреспонденции» примерно 9 тыс. ливров в год, из которых около 3 тыс уходило на оплату труда переписчиков и почтовые расходы. Внимание монархов и некоторая «секретность» обеспечивали Гримму социальный престиж, подогревая интерес к нему самому и к его детищу. Когда в 1775 г. Гримм отошел от редактирования «Литературной корреспонденции», дело продолжил его ближайший сотрудник — Генрих Мейстер, выпускавший ее вплоть до 1813 г.
Первый номер «Журнала де Пари» за 1 января 1777 г.
Интересным свидетельством эпохи стали и анонимные «Секретные записки», авторство которых раньше приписывалось Луи Пети де Башомону (1690–1771). Сначала они появились в качестве рукописной литературной продукции салона мадам Дубле. Вдова секретаря герцога Орлеанского, мадам Дубле была на шестнадцать лет старше Башомона и делила с ним особняк неподалеку от современной Биржи. Друзья, регулярно собиравшиеся в ее гостиной, завели обыкновение пересказывать друг другу новости текущей жизни, а потом решать, чей рассказ оказался наиболее удачным, а чей — наименее. С 1762 г. дважды в неделю выходил рукописный бюллетень, включавший лучшие из этих историй. Бюллетень распространялся по подписке и пользовался успехом в свете. Этот успех был столь очевиден, что Матье Франсуа Пиданза де Меробер, воспитанник мадам Дубле, королевский секретарь и цензор, не только взялся редактировать рукописный журнал, но и превратил его в печатный, успев опубликовать в 1777–1779 гг. одиннадцать томов. Через два года после смерти Меробера его дело продолжил адвокат Бартелеми Франсуа Жозеф Муфль д’Анжервиль — до 1789 г. он выпустил еще двадцать пять томов. «Секретные записки» представляли собой хронику парижской литературной и театральной жизни с 1762 по 1787 г. Они содержали обзоры театральных постановок, анонсы разрешенных и запрещенных цензурой книг, очерки о деятельности литературных и научных сообществ, «похвальные слова» умершим деятелям культуры, язвительные сплетни о жизни двора, колкие анекдоты и популярные остроты. Поскольку «Записки» гораздо больше, чем «Литературная корреспонденция» Гримма, интересовались тем, что происходило за кулисами светской жизни и политики, они имели более широкий круг читателей, а д’Анжервилю нередко приходилось сталкиваться с угрозами и с давлением полиции.
Чтение политических новостей заезжими провинциалами в саду Тюильри. Эстамп. XVIII в.
Еще один пример неподцензурной периодики — «Секретная литературная корреспонденция» Луи Франсуа Меттра (1738–1804), банкира, дипломата и книгоиздателя, поселившегося в Нойвиде на Рейне. Возможно, его роль сводилась лишь к изданию бюллетеней, пересылавшихся ему из столицы. Во всяком случае, большинство заметок в этой еженедельной восьмистраничной газете печатались без указания имени автора. Обычно заметки оформлялись в виде писем, обращенных к неназванному другу. «Секретная корреспонденция» Меттра выходила с 1775 по 1793 г. Она печаталась в Кёльне и Нойвиде, но местом издания чаще всего обозначался Париж. Годовая подписка в столице стоила в середине 1780-х годов 36 ливров. Это было довольно дорого, и число подписчиков было невелико. Вначале Меттра печатал преимущественно литературные и театральные новости, отдавая предпочтение тем, о которых умалчивала официальная пресса. Но по мере приближения революции стала возрастать роль политических текстов. Об успехе предприятия Меттра свидетельствовал и его «клон» — «Секретная, политическая и литературная корреспонденция», выходившая на французском в Лондоне в 1787–1790 годах. Во многих периодических изданиях того времени мы находим статьи, перепечатанные из «Секретной корреспонденции» Меттра.
Эти и другие «корреспонденции», «записки» и прочие бюллетени не только знакомили читателей с новостями французской жизни, но и передавали им тот особый независимый дух, которым славился Париж в последние десятилетия существования Старого порядка.
Однако вернемся к «Журналь де Пари». Первый номер этой четырехстраничной ежедневной газеты вышел 1 января 1777 г. тиражом в 1 тыс. экземпляров. Она быстро снискала популярность: парижане усвоили привычку читать ее за завтраком, запивая новости кофе или горячим шоколадом. Редакция «Журналь де Пари» находилась поначалу на улице Фур-Сент-Оноре (ныне улица Вовилье), а с 1785 г. переехала на улицу Платьер (ныне улица Жана Жака Руссо). Основателями, первыми редакторами и авторами новой газеты стали чиновник откупов Гийом Оливье, более известный под именем Оливье де Корансе, часовщик Жан Ромийи, прежде писавший и редактировавший статьи для «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера, литератор Луи Дюсьё и аптекарь-филантроп Антуан Алексис Каде де Во. Эти образованные и состоятельные буржуа были далеки от политики и не принадлежали к числу «нувеллистов», но имели тесные связи в среде литераторов, философов и ученых. «Журналь де Пари» активно пропагандировал правительственные реформы, публиковал новости центральной и городской администрации, объявления о празднествах, церемониях и театральных представлениях, результаты розыгрыша королевских лотерей, сведения о ценах на продукты, новости культуры и искусства, анонсы книжных новинок. Газета сообщала также о пропаже людей, о появлении в столице фальшивых денег, о несчастных случаях на дорогах (убийства и грабежи, как правило, обходились молчанием), о спасении утопающих и погорельцев (считалось, что это поднимает моральный дух парижан). Она отличалась известным демократизмом: если «Мерюор» извещал о смерти только наиболее знатных особ, то «Журналь де Пари» объявлял о кончине простых торговцев и ремесленников. Годовой абонемент в столице и в предместьях стоил поначалу 24 ливра, а после 1782 г. — 30 ливров (доставка в провинцию обходилась немного дороже). Успех предприятия был таков, что уже в первый год у «Журналь де Пари» появились 2500 подписчиков, через пять лет их число удвоилось, а к началу Французской революции перевалило за 10 000. Часть тиража расходилась через розничную продажу. Этой газете была суждена долгая жизнь: она просуществовала до 1840 г.
И все же «Журналь де Пари» не вполне удовлетворял требовательную парижскую публику, которая постоянно охотилась за самой острой и самой актуальной информацией. Для того чтобы узнать, сколько будут стоить завтра акции Индийской компании, каковы шансы того или иного министра сохранить свой пост, а той или иной комической оперы — добиться успеха у публики, приходилось обращаться не к прессе, а к самим «нувеллистам» — «делателям новостей». Среди них попадались мелкие рантье, чиновники — обладатели какой-нибудь синекуры, священники без прихода, щелкоперы, состоявшие при той или иной важной персоне, отставные военные. «Нувеллисты», главный талант которых заключался в способности разузнавать то, что еще не известно остальным, больше говорили, чем писали, и вокруг них постоянно толпились люди, старавшиеся не упустить ни одной «горячей» новости. Литературные критики собирались в кафе «Прокоп» рядом с театром «Комеди Франсез», у «Лорана» на улице Дофина, в «Парнасе» на набережной Эколь. Старые вояки, мечтавшие о высадке в Англии и обсуждавшие служебное продвижение своих товарищей по оружию, обменивались новостями под сенью вязов Люксембургского сада. Один из самых известных «нувеллистов» — Жоашен Александр Метра, расположившись на Террасе фейянов в северной части сада Тюильри в окружении постоянных слушателей, целыми днями веско рассуждал о том, что вычитал из газет или услышал от знакомых. Постепенно он приобрел такое влияние, что испанский посол маркиз Аранда и министр иностранных дел Франции граф де Верженн специально посылали к нему своих секретарей, чтобы сообщить публике ту информацию, которую они желали предать гласности.
Нувеллисты. Офорт Г. де Сент-Обена
Завсегдатаи Пале-Руаяля роились в ожидании новостей вокруг знаменитого «краковского дерева» — каштана, по преданию посаженного Генрихом III в 1574 г. после бегства из Кракова, где он около года сидел на троне польских королей. Но существует гипотеза, согласно которой «краковское дерево» было обязано своим именем глаголу craquer, одно из значений которого — пересказывать небылицы. В 1781 г. этот каштан вырубили при разбивке нового сада. Карамзин вспоминал о нем в «Письмах русского путешественника»:
Славное краковское дерево, как царь, возвышалось между другими; в непроницаемой тени его собирались наши старые политики и, сидя кругом за чашею лимонада на деревянном канапе, сообщали друг другу газетные тайны, глубокие знания, остроумные догадки. Молодые люди приходили слушать их, чтобы после к своим родственникам в провинциях написать: «Такой-то король скоро объявит войну такому-то государю. Новость несомнительная! Мы слышали ее под ветвями краковского дерева».
В дождь публика перебиралась из-под «краковского дерева» в «Кафе де Фуа», которое поначалу находилось на улице Ришелье, а с 1784 г. обосновалось в галерее Монпансье под аркадами Пале-Руаяля. У «Кафе де Фуа» немедленно появился конкурент: в 1783 г. в галерее Божоле открылось кафе «Каво», переманившее к себе наиболее политизированную часть клиентуры. Таким образом, в 1780-е годы галереи и аллеи Пале-Руаяля служили подобием политического клуба, причем очень влиятельного. Современники сравнивали его иногда с британской Палатой общин и с нидерландскими Генеральными штатами, хотя в этом, конечно, была известная доля преувеличения. Тем не менее по своему значению для формирования общественных настроений устная передача новостей в те времена ничуть не уступала рукописному или печатному способу их распространения.
Кафе «Прокоп». Эстамп. XVII в.
Краковское дерево. Эстамп 1760 г.
На подписи под этой карикатурой перечислены типы, в существование которых трудно поверить: добропорядочный кабатчик, совестливый торговец, честный барышник, рассудительный поэт, нежеманный аббат, скромный щеголь, никогда не оступающаяся танцовщица, благонравная служанка из Шампани, состоятельный гасконец, прозорливый астролог, неприхотливый художник, непьющий музыкант, безотказный и учтивый казначей, непредвзятые нувеллисты, искусный и при этом не задирающий нос архитектор, чурающийся изготовления подделок гравер, девушки, способные хранить дружбу, прилежный в учебе школяр, невороватый домоправитель.
Кафе «Каво». Эстамп. XVIII в.
Мнение парижской публики о том или ином персонаже отнюдь не отличалось постоянством. Иногда этот флюгер поворачивался медленно: понадобилось почти десятилетие, чтобы всеобщее обожание, окружавшее юную дофину Марию Антуанетту в день ее первого официального въезда в Париж 8 июня 1773 г., превратилось в злобную ненависть и потоки ядовитой клеветы по ее адресу. В других случаях это происходило значительно быстрее: в декабре 1775 г. парижане единодушно превозносили достоинства графа де Сен-Жермена, назначенного военным министром, считая его образцом добродетели (не путать с известным алхимиком и оккультистом, упомянутым в «Пиковой даме» Пушкина!), а двадцать месяцев спустя они столь же дружно принялись проклинать его, упрекая в связях с пруссаками, дурном отношении к французской армии и т. п. Враждебная министру и его покровителям, Тюрго и Мальзербу, «партия» герцога де Броя, используя слухи и сплетни, быстро развернула общественное мнение в противоположную сторону.
«Общественное мнение» как категория политической культуры было прямым порождением века Просвещения. Во-первых, именно просветители изобрели в разных языках само это выражение (opinion publique, public opinion, öffentliche Meinung). Во-вторых, именно во второй половине XVIII столетия феномен, названный «общественным мнением», превратился в мощный интеллектуальный и политический инструмент. Столица Франции стала той кузницей, в которой этот инструмент выковывался наиболее активно, поскольку «угли» там разогревались особенно быстро.
Первыми возможности этого инструмента в полной мере осознали литераторы. Вольтер так настойчиво апеллировал к разуму своих читателей и возбуждал их эмоции по самым разным вопросам, от театральных баталий до кампаний за пересмотр судебных приговоров Каласу и Ла Барру, что вся его литературная и публицистическая деятельность может рассматриваться как попытка формирования общественного мнения. В то же время и сам Вольтер, и многие другие писатели и драматурги — в частности, Мармонтель, Бомарше и Лагарп, — научились эффективно добиваться поддержки публики, чтобы обеспечить благожелательный прием собственным произведениям. Они умели вовремя возбудить читательский интерес и настроить его на определенную волну. В театрах, которые играли тогда огромную роль в жизни общества, действовали организованные группы клакеров — их нанимали для оваций или освистывания спектакля, чтобы создать впечатление успеха или провала. О безусловном успехе постановки можно было говорить лишь в том случае, если свист и ропот перекрывался аплодисментами.
В кафе. Офорт Ф. Ж. Лутербура. 1783 г.
Жители французской столицы пользовались репутацией язвительных насмешников. «Здесь не проходит ни одного события без того, чтобы насмешливый народ не запечатлел его каким-нибудь водевилем. Его ум всегда склонен к эпиграммам; он отвечает сарказмами на все полезное, что ему предлагают», — писал Мерсье. И действительно, по Парижу все время циркулировали злободневные сатирические куплеты, задиристые песенки, эпиграммы, карикатуры. Довольно точным индикатором настроений парижан были рукописные листовки, которые развешивались по ночам в разных уголках города. Особенно часто они появлялись вокруг главного рынка и у моста Сен-Мишель — их приклеивали к стенам домов хлебным мякишем. Каждое событие, будь то продовольственный кризис или конфликт короля с парламентом, немедленно сопровождалось появлением этих листочков, все содержание которых сводилось зачастую к игре слов или к забавной картинке.
Песенки и сатирические стишки, которые иногда очень больно жалили сильных мира сего, распространялись по городу за считанные часы. Они были плодом народного творчества, хотя к их созданию прикладывали руку и те, кто имел с простым народом мало общего. В 1750 г. по Парижу ходила ядовитейшая сатира на фаворитку Людовика XV мадам де Помпадур — «Путешествие в Аматонт», но ее автором оказался дворянин Клеман де Рессегье, мальтийский кавалер, переводчик Цицерона, поплатившийся за свою дерзость тюремным заключением и ссылкой. Поговаривали, что сам Морепа, всесильный министр двора, передававший Людовику XV раздобытые полицией крамольные песенки, развлекался тем, что приписывал к ним собственные куплеты! Пищу для подобных слухов давало то обстоятельство, что Морепа принадлежал к числу почитателей таланта Шарля Колле — драматурга, поэта и куплетиста, произведения которого очень точно отражали настроения жителей столицы.
Портрет Людовика XV в коронационном одеянии. Художник Г. Риго. 1730 г.
Нельзя утверждать, что обычные парижане мечтали об общественных потрясениях, о ниспровержении монархии и церкви. Однако они были готовы в любой момент подвергнуть осмеянию представителей власти, членов королевского семейства, монарших любовниц, придворных, военных или священнослужителей. Столичная публика обожала острые словечки и пикантные намеки. Литераторы охотно снабжали ее пьесами, которые невозможно было представить на сцене, куплетами, которые нельзя было пропеть в «приличном» обществе, памфлетами, которые вгоняли в краску. Подпольные прессы в самой столице и печатные станки заграничных издателей регулярно наводняли город этой продукцией, рассчитанной на читателей самого разного культурного и социального уровня.
Приверженность парижан свободе слова, их постоянное фрондерство и готовность насмехаться над сильными мира сего не были ни характерной чертой какого-то одного поколения, ни привилегией конкретной социальной группы. Эти свойства отличали (и до сих пор отличают) всех, кого можно было назвать настоящими парижанами — по духу, а не только по рождению или месту жительства. В то же время на протяжении всего XVIII столетия, вплоть до начала революции, жители столицы оставались миролюбивыми, и их недовольство редко приводило к вспышкам насилия. Единственным исключением стали события весны 1750 г., когда город ненадолго взбунтовался против так называемых «похитителей детей». Тогда парижане перегородили цепями узкие улочки острова Сите, чтобы помешать властям применить кавалерию (правда, власти не очень-то спешили это сделать), и расправились с десятком полицейских. Но за исключением этих нескольких дней, со времен Лиги и Фронды и до взятия Бастилии никто в городе не выламывал булыжники из мостовых и не строил баррикад. Парижане не отличались воинственностью и, как правило, не держали дома оружия. Свое возмущение они выражали устным или печатным словом.
Случалось, в голодные годы бедняки распространяли анонимные листовки со страшными угрозами, но до их исполнения дело никогда не доходило. Обычно такие листовки предрекали бунт и обещали, что восставшие не станут разбирать, кто прав, кто виноват, а попросту разграбят имущество богачей, нажившихся на народной нищете. Осенью 1769 г., в период хлебного кризиса, на улицах Омер и Сен-Дени, в Сент-Антуанском предместье и на площади Мобер неизвестные разбросали листовки, предупреждавшие: «Нас 50 человек, мы готовы на все, мы подожжем Париж с четырех концов».
В среде парижских торговцев и рантье формы социального протеста были более сдержанными, но и эти люди имели свои причины для недовольства. В частности, они всегда неодобрительно относились к затяжным вооруженным конфликтам, грозившим нарушить привычный ход коммерции, обвалить курс акций на бирже или приостановить выплату ренты. Скептическое отношение буржуа к королевской власти, подогревавшееся новостями из «Кафе де Фуа» и других «клубов», особенно усилилось в годы Семилетней войны 1756–1763 годов: многие поговаривали, что поражение неизбежно и что ответственность за него ляжет на правительство.
Возможно, именно в этот период общественное мнение Парижа всерьез дистанцировалось от короля. Правда, один из корреспондентов Монтескье — Фрэнсис Балкли — еще в 1751 г. замечал, что столица стала относиться к Людовику XV без прежнего энтузиазма (он относил это на счет дурного влияния на парижан парламентских магистратов и духовенства). Но тяготы войны, помноженные на беспомощность властей в решении религиозных конфликтов и на неудачи недавней налоговой реформы генерального контролера финансов Машо д’Арнувиля, лишь усугубили скептическое отношение парижан к монарху. Не случайно благодарственный молебен и публичные празднества по случаю счастливого избавления Людовика XV от смерти после покушения Дамьена прошли в Париже на два месяца позже, чем в других городах. Не случайно казнь Дамьена в марте 1757 г. была обставлена совершенно экстраординарными мерами безопасности.
Бюст Людовика XV. Скульптор Ж.-Б. Лемуан Младший. Мрамор. 1757 г.
«Воссоединение монарха со своим народом» произошло только с воцарением Людовика XVI. Демонстрация добрых чувств к юному королю на некоторое время вошла в моду и в Париже, и в провинции. Когда в воскресенье 22 мая 1774 г., через двенадцать дней после вступления на трон, королевская чета прибыла в Лоншан и Шайо, столица отметила это событие появлением нарочито-наивных куплетов и идиллических «сайнет» — коротких пьес из народной жизни с песнями и танцами. Журналист-физиократ аббат Бодо умилялся тому, что на его глазах какая-то старушка расплакалась от счастья при виде юного монарха: «Теперь, — всхлипывала она, — у нас наконец появился добрый король». Все почувствовали себя облагодетельствованными только оттого, что Мария Антуанетта спросила у рабочего, сколько он зарабатывает в день, а Людовик XVI пообещал пастуху снизить цены на хлеб. Какое счастье! Король щедр и великодушен, король прислушивается к голосу своих самых ничтожных поданных! Тюрго, вскоре назначенный генеральным контролером финансов, нанял армию памфлетистов, которые должны были настроить парижан на дальнейшие славословия по адресу милостивого монарха (а заодно и его добродетельного министра). Однако очень скоро парижане избрали себе других героев: накануне революции они дружно признавались в любви не к Людовику XVI, а к Генриху IV, что дало повод новому генеральному контролеру финансов, Калонну, насмешливо упрекать их в некрофильстве. Во всяком случае, именно перед статуей Генриха IV у Нового моста «патриоты» встали на колени 15 сентября 1788 г., празднуя отставку непопулярных министров и возвращение в правительство своего любимца Неккера.
Французский король Людовик XVI. Художник Ж. Бозе. Гравюра Б. Л. Энрикеса
Неуловимый и неповторимый парижский дух! В его формирование вносил свою лепту каждый житель французской столицы — от нищего попрошайки до знатного вельможи. Рыночные торговцы и судейские чиновники, бойкие модистки и утонченные хозяйки светских салонов, шустрые водоносы и неторопливые рантье — все они пропитывались воздухом Парижа и становились носителями его духа. Он являлся чистым продуктом ферментации идей, настроений, пристрастий, чаяний и вкусов самых различных слоев населения города.